Полуночные поцелуи (ЛП)

Я почти готов умереть, мои уши горят, из носа течет.
— Ты видел видео, о котором я говорю, верно? Видел, в какую шлюху ты меня превращаешь, когда трахаешь.
Я провожу рукой по волосам и дергаю за кончики, боясь, что могу сойти с ума. С момента записи у меня только один раз была возможность насладиться нашими порнографическими навыками, и я могу вспомнить любительские кадры в лучшем случае смутно. Я ненавижу себя за то, что не поставил на повтор.
— Господи, Джи, ты такая гребаная дразнилка.
— И что ты собираешься с этим делать? Наказать меня? — ее дыхание прерывается, и я замираю на месте, пока мой разум перебирает различные сценарии, которые могли бы заставить ее издать такой знакомый плаксивый стон. Она снова заговаривает, и я клянусь, что она прижимается губами к трубке, даря мне звук каждого своего вздоха. — Я была бы рада, если бы ты сделал это снова. Но на этот раз обязательно отшлепай меня посильнее, ладно? Таким образом, я могу почувствовать, как хорошо это причиняет боль неделями позже.
Боже, ты действительно заботился обо мне, когда впустил ее в мою жизнь, не так ли? Но потом я оглядываюсь вокруг, и эта благодарность исчезает. На самом деле мне приходится прикусить язык, чтобы не закричать от отчаяния. Убирая телефон от лица, я тихо ругаюсь в небо, сгибаясь пополам, чтобы попытаться унять свою растущую эрекцию. Мне придется, блять, пройти пешком полмили, чтобы получить хоть каплю уединения, а это просто невозможно, а значит каким бы грязным сексом по телефону она ни хотела заняться — это невозможно.
Когда я, наконец, обретаю контроль над собой, я прочищаю горло.
— Извини за это, я должен был…
— Потрогать себя тоже?
Тоже? Тоже? Я вот-вот, блять, сорвусь. Я почти уверен, что это то, на что похоже безумие.
— Ты убиваешь меня, детка, — прикладывая дрожащую руку ко лбу, я пытаюсь сохранять самообладание. — Но я ничего не могу сделать прямо сейчас. Вокруг слишком много людей.
Сразу же ее тон и громкость меняются. Она издает звук неодобрения.
— Черт. Это отстой, да? Никакого секса лично или по телефону. Как ты думаешь, что Вселенная пытается нам сказать?
— Упорствовать, потому что ожидание делает все лучше, — по крайней мере, это то, что я говорю себе каждый раз, когда наши планы проваливаются. С начала нашей договоренности мы трахались почти каждый день, за исключением прошлой недели и этой недели, мой плотный график стал еще более беспокойным, а ее менее сговорчивой, чем обычно.
— Я тебе уже говорила. Мне не нужно терпение.
Я качаю головой и не отвечаю. И когда я пытаюсь вспомнить, как она выглядит, вызвать в воображении образ, который не был бы ее обнаженной и бьющейся в конвульсиях экстаза, меня охватывает острая тоска. Я разочарованно вздыхаю и бормочу:
— Не слишком ли глупо говорить, что я скучаю по тебе?
— По мне или кошке?
— Я определенно тоже скучаю по Рэйвен.
Она разражается смехом.
Звук настолько приятный, что я не могу не улыбнуться в ответ. Меня переполняет желание услышать это снова.
— Это не… боже, иногда мне просто хочется треснуть тебя по голове.
— Зачем бить меня по голове, когда ты можешь просто отшлепать меня?
— Я пытаюсь, тупица. Но, видимо, мне придется поиграть в тетрис с твоим календарем, чтобы получить.
Облегчение захлестывает меня. Приятно сознавать, что мы одинаково зависимы друг от друга, что я не единственный, кто здесь сходит с ума.
— Возвращайся, чувак.
— Я гораздо более гибкая, чем ты, — наступает пауза, за которой следует легкий смешок. — Помнишь?
Однажды она действительно села на шпагат сверху, мои руки были прикованы к спинке кровати, она все время покачивала задницей, чтобы оседлать меня, одной рукой обнимая меня за шею, другой обводя свой клитор. В другой раз она закинула ноги за голову в безобидной демонстрации своих навыков, но это неизбежно обернулось сексом.
— Я помню. Очень хорошо, и должен сказать, мне очень нравится это умение.
Грета что-то говорит, и я пытаюсь обратить внимание, когда звук моего имени резонирует в воздухе. Его вызывают снова и снова, громко, настойчиво, сердито. Это Херик.
 
Я настраиваюсь на середине, чтобы уловить конец ее восклицания:
— …и в следующий раз я могу наклониться и коснуться пальцев ног, пока ты…
Я убью Андреса.
— Черт, я должен положить трубку.
— О, — в выдохе слышится нотка разочарования. Или, может быть, я надеюсь, что так оно и есть. — Ладно? Задолго до того, как ты это сделаешь, я просто хочу сказать спасибо.
Я ускоряю свои шаги.
— За что? За то, что позвонил?
— Нет. За эту игру. Ты был тем, кто прислал мне игровую штуковину «Поселенцы Катаны», верно? Посылка была доставлена прямо перед тем, как я ушла из квартиры.
— О, да. В этом нет ничего особенного. Ты никогда в нее не играла, и я думаю, что тебе следует. Это здорово.
— Как бы это ни было здорово, это не может быть лучше секса.
Я тяжело дышу, когда мой темп переходит в легкий спринт. Херик машет мне как сумасшедший, и это говорит мне о том, что конкурс костюмов уже начался. Если мы пропустим это из-за меня, он убьет меня.
— Спорно. Просто подожди, пока ты поиграешь. Ты увидишь, — затем я оказываюсь перед лучшим другом, и у него такой вид, будто он собирается ударить меня по лицу, если я не положу трубку. В паническом порыве я бормочу невнятно: — Ладно, мне пора. Пока.
— Пока, — напевает она. Это чудесный звук. Повесив трубку, я смотрю на свой телефон и медленно улыбаюсь. Моя реакция немного сентиментальна, но определенно оправданна. Затем Херик хватает меня за мое протезированное эльфийское ухо и тащит в дом.
Что за гребаная задница.
* * *
Отэм здесь, и я не могу дышать. В один момент я подпеваю, когда Дженнер надирает задницу Бенджамину Крауну в «пивном понге» — баскетболист, возможно, и умеет бросать тройками, но он не смог бы сыграть в пинг — понг, чтобы спасти свою жизнь, а в следующий момент моя голова слегка поворачивается, и я вижу ее, и это похоже на то, что в комнате нет кислорода.
Я чертовски ошеломлен, не понимая, почему она здесь. Но шок быстро проходит, сменяясь урчащим раздражением.
Я пытаюсь уклониться от нее, но это не срабатывает. Как раз в тот момент, когда я собираюсь сбежать за дверь, она находит меня. Она нежно кладет руку мне на предплечье, и я выпрыгиваю из своей кожи. Ритм музыки громкий, и все же я слышу, как она шепчет мое имя. Не мое имя, а то, которое она использует для меня. Она смотрит на меня этими глазами — этими большими, проницательными глазами, в которых всегда вспыхивали жалость и печаль, а не возмущение всякий раз, когда я набрасывался на нее, и я сглатываю желчь, подступающую к моему горлу.
Я ненавидел эти глаза и то, какой понимающей и сочувствующей она была. Я чувствовал себя запертым в клетке из-за этого сострадания. Прямо сейчас я чувствую себя запертым в клетке.
Херик заканчивает тем, что спасает меня. Он случайно видит нас, замечает, как я застыл, и направляется к нам. Он едва замечает Отэм, прежде чем придумать мне оправдание, чтобы я ушел; что-то о Куинн, плачущем в машине, потому что он подрался с Митчем. Я не задаю вопросов. Я просто убегаю.
Когда я сажусь в машину, я нахожу Куинна, только он не плачет. На самом деле он очень громко стонет, когда получает по голове от Митча на заднем сиденье машины Родни. Они раздвигаются, когда я агрессивно захлопываю за собой дверь машины.
— Ты в порядке, чувак? — Митч кашляет. Он вытирает губы и наклоняется над центральной консолью, пока Куинн лихорадочно засовывает себя обратно в штаны.
Я ворчу и включаю зажигание. Когда Куинн издает протестующий звук, я срываюсь, в висках пульсирует, а мышцы напрягаются.
— Заткнись на хрен. Я не уеду. Я просто еду на заправку за сигаретами, — я поворачиваюсь, чтобы пристально посмотреть на своего товарища по команде, который выглядит одновременно обеспокоенным и вызывающим. — Донеси на меня, и я превращу твою жизнь в гребаный ад во время тренировки, Фрэнсис.