Полуночные поцелуи (ЛП)

Я хихикаю, звук получается женственным и пронзительным.
— Ты сделал, и все в порядке. Я нахожу это очаровательным.
— Я не очарователен, — он надувает щеки, выглядя скорее бурундуком, чем человеком. — Я крепкий и мужественный.
Это большая часть правды. Его майка наполовину разорвана, демонстрируя рельефные мышцы. Грязь покрывает его шею и волосы. Возможно, я действительно захочу преодолеть свое отвращение к футбольному полю, если это означает видеть, как он возится на газоне.
— Крепкий, красивый и очаровательный, — я протягиваю руку, мой указательный и большой пальцы сомкнуты вместе, когда я пытаюсь ущипнуть его за щеки. Он отклоняется в неумелом движении.
Он замолкает.
— Ты пьяна, — я делаю шаг вперед, и он выпрямляется.
— Навеселе, — затем я на секунду задумываюсь и добавляю с соблазнительной ухмылкой: — И возбуждена. Очень, очень возбуждена. Для тебя.
— Какая фантастическая и совсем не сложная комбинация для работы, — бойко говорит он.
Сарказм проходит мимо моей головы, и я тянусь к нему, желая продемонстрировать, насколько это фантастично на самом деле.
И снова он уклоняется от моей попытки прикоснуться к нему.
Мой желудок переворачивается, и я сглатываю внезапный комок желчи, который подступает к моему горлу. Это смутное ощущение в моей голове становится все гуще. Мое видение гораздо менее четкое, чем должно быть, даже в состоянии алкогольного опьянения. Я игнорирую это в пользу того, чтобы добиваться того, чего я хочу.
— Форди, — ною я. — Не будь таким.
— Например, каким?
— Ханжой, — я убираю волосы с лица и надуваю губы. — Давай. Я знаю, ты этого хочешь. Давай поиграем.
— Грета, мы на публике и это, — он делает жест, между нами, затем оглядывается на своих друзей, — не время и не место, чтобы «поиграться с этим».
— А почему бы и нет? — я скрещиваю руки на груди.
— Потому что, — он хлопает себя по щекам и смотрит на небо, выглядя немного расстроенным. Когда он заговаривает снова, расширяя свои доводы, на меня накатывает волна тошноты, не связанная с тем, что он говорит дальше. — Потому что я здесь кое с кем.
Меня тошнит прямо на него.
* * *
Я отказываюсь смотреть на Отиса, когда он везет меня домой. Моя голова раскалывается от боли, моя кожа липкая и замерзшая, и я чувствую себя тонной промокших шариков.
Вот почему ты увлажняешься, когда пьешь, глупая, очень глупая девчонка. Я откупориваю бутылку воды, которую он любезно предложил, когда я садилась в его грузовик. Будь проклят Джеймс и его никудышные навыки сопровождающего. Бьюсь об заклад, у всех нас, девочек, утром будет сильно болеть голова из-за этой бесполезной дерьмовой палочки.
— Могу я сказать кое-что очень быстро?
Я не отвечаю на просьбу Отиса, учитывая дрожащий смех в его тоне. Я предпочитаю пристально смотреть на свое отражение в боковом зеркале, отчитывая себя. Навеселе, черт возьми. Ты просто глупая пьяная шлюха, Грета. Будь ты проклята.
— На самом деле, две вещи. Я хочу сказать две вещи, — когда я не отвечаю, он кладет руку мне на бедро, и мое тело реагирует соответствующим образом. Я ерзаю на месте, моя голова раскалывается, в то время как моя киска желает такого же обращения.
— Что? — я огрызаюсь немного агрессивнее, чем намеревалась. Но я совершенно унижена, и если бы Джеймсу не было так противно от вони, которая исходила от меня, я бы ехала с ним домой и сожалела о своих действиях, в то время как он продолжал злорадствовать и петь: — Я же тебе говорил.
— Во-первых, мне очень нравится пьяная Мириам.
— Это нравится одному из нас, — я поворачиваю голову лицом к дороге. Схватив бутылку, зажатую между моих бедер, я выпиваю последнюю половину и смыкаю губы, чтобы увлажнить их.
— Не будь к ней слишком строга. Она смешная.
— Я бы хотела, чтобы она была только наполовину хохотушкой, — бормочу я, свирепо глядя на его сломанные дворники на лобовом стекле. Он хихикает и сжимает мое бедро. Его ладонь обжигает кожу там.
Если он делает это, чтобы свести меня с ума, в этом нет необходимости. Я себя чувствую дерьмово или нет, но я примерно в четырех шагах от того, чтобы превратить эту фантазию о закате в полуночную реальность.
 
— Во-вторых, я хочу сказать, что я действительно рад, что тебя вырвало, — добавляет он после долгой паузы.
Это один из способов протрезветь. Я съеживаюсь, мое лицо искажается от отвращения.
— Что?
— Не так, не так, как будто у меня есть извращение. У меня нет рвотных позывов, — он ерзает на своем сиденье и кладет руки на руль в положении десять и два. — Я имею в виду, что ты видела, как меня вырвало, а теперь я видел, как тебя вырвало. Мы квиты.
— Это странная штука, быть на равных, но ладно. Я… рада? — только это не так. На самом деле я немного встревожена, но в основном меня чертовски беспокоит заявление, которое он сделал и которое еще предстоит прояснить прямо перед тем, как меня вырвало. Я никогда не была из тех, кто долго утоляет свое любопытство. — Итак… Та девушка, которую ты привел с собой на Полуночный П…
— Это никто.
Я прикусываю нижнюю губу и бросаю выразительный взгляд на красный сигнал светофора.
— Ты казался ужасно обеспокоенным ее реакцией на то, что она была никем.
— Считай меня старомодным, но я нахожу невежливым приставать к другим людям перед свиданиями.
— Я не собиралась садиться на тебя верхом, — шиплю я, от смущения мое лицо и уши краснеют. Моя память в лучшем случае туманна относительно того, что произошло за последний час. Я могу вспомнить только всеобъемлющие чувства и мысли.
— Я собираюсь притвориться, что верю тебе, чтобы ты могла сохранить лицо.
— Как, черт возьми, я могу сохранить лицо, когда ты признаешься во лжи?
Он ухмыляется и подмигивает.
— Вот именно.
Помехи, доносящиеся из радиоприемника, заполняют кабину его грузовика, и его рука остается на руле на протяжении всей поездки. Меня охватывает дежавю, когда я вспоминаю ту первую ночь, когда мы встретились, притащили задницу ко мне домой, по радио играла какая-то народная песня блюграсс. Я хотела переключить ее на другую станцию, что-нибудь более современное, но он заблокировал мои попытки и заявил, что ему не нравится, когда с его стереосистемой возятся. Было ли это из-за того, насколько древним был его грузовик, или из-за боязни, что он сломается даже от малейшего прикосновения, или по какой-то другой причине, я не уверена.
Но это чувство бесцеремонности омрачается мыслями о том, как сильно я хочу, чтобы это стало обычным делом.
Я хочу сидеть на пассажирском сиденье его машины, слушая мягкую гармонию банджо, скрипок, мандолин и гитар, когда мы будем возвращаться домой, чтобы потрахаться, как раскованные зайцы, и завершить это пиршеством, от которого гиппопотамы могли бы показаться анорексичными.
Когда мы выходим за пределы моего комплекса, ни один из нас не двигается, и я все еще не смотрю прямо на него. Вместо этого я смотрю на темно-синий цвет его толстовки, которая на мне. Мой топ был забрызган рвотой, и он по-рыцарски предложил запасную одежду, которую планировал надеть после «Полуночного Поцелуя», и даже залатал мое колено пластырем, который нашел в бардачке. Он был слишком счастлив, что я надела его одежду — и наблюдал, как я в нее переодеваюсь, — и в ту секунду, когда я надела слишком большой топ, он застонал и пробормотал:
— Черт. Может быть, нам стоит поторопиться с этим.
Я проигнорировала его, чтобы удержать новый приступ тошноты.
Все еще не глядя на него, я собираю излишки его длинного рукава в ладонь и складываю материал в комок. Я набираюсь смелости, чтобы выполнить свою пьяную цель и заявить, чего я хочу от него, чтобы покончить со всем.
Смириться с тем фактом, что я хочу от Отиса большего, чем просто пара интрижек, было непросто. Джеймс и Элиза через многое прошли, пока я смирилась с мыслью пригласить кого-то — гребаного футбольного квотербека, не меньше, в свою жизнь в более интимном и регулярном качестве. Если бы это был кто-то другой, я не думаю, что была бы в такой ярости.