Полуночные поцелуи (ЛП)

Что он со мной делает? Что я с ним делаю? Я не настолько безразлична к своим собственным чувствам, чтобы не понимать, чего я хочу, и нет никаких сомнений, что я хочу его. Так что же я делаю? Если я хочу его, и если он хочет меня, почему я тяну время? Почему я трачу впустую так много времени?
Мама спрашивает напрямую, когда звонит на перемене. Вечно вмешивающийся матриархат, она звонит каждый день, чтобы нащупать почву у нас с Отисом, и отрицает это, когда я обвиняю ее в любопытстве, утверждая, что она просто проверяет своего ребенка. Она утверждает, что это навязчивое желание проверить, как я, случайно выпало на первый день волонтерства Отиса.
Сегодня она случайно оказалась у меня дома, а это значит, что в дополнение к допросу Отиса, который я получу, она также будет допрашивать меня о том, какой беспорядок в квартире и какой толстой стала Рэйвен.
— Чего ты ждешь? — огрызается она после того, как в миллионный раз говорит мне, что мне нужно есть больше апельсинов, потому что сейчас зима и мне нужен витамин С. — Поговори с ним. Ты совершенно сумасшедшая, отнимающая столько времени.
— Чего ты ждешь? — я мщу. — Поговори с папой.
— Это другое дело, — она возмущенно фыркает. — Твой отец нарушил обещание. Отис просто разбил тебе сердце.
Я перестаю разглядывать свои ногти, чтобы ни на кого не пялиться, сбитая с толку идиотизмом ее заявления.
— И ты думаешь, что в этом нет ничего особенного?
— Ты когда-нибудь слышала о клее? Очень хорошо помогает залечить разбитое сердце.
— Когда-нибудь слышала о прощении? Очень хорошо помогает забыть о нарушенном обещании.
Мама глубоко вдыхает. Я действую ей на нервы с тех пор, как сказала ей почистить для меня апельсины, пока она у меня дома, потому что я ненавижу, как от них пахнут мои пальцы.
— Грета, ты выводишь меня. Продолжай раздражать меня, и я заберу машину, — безмятежно угрожает она. Я поджимаю губы, чтобы удержаться от возражений. Я слышу радостные возгласы и говорю себе не смотреть и не обращать внимания, но тут же терплю неудачу.
Мурашки ползут по моим рукам, когда я вижу, как Отис смеется и раскачивает одного из детей, делая вид, что вырывает мяч у него из рук. Что такого в моем либидо и в том, что я вижу мужчин с детьми? Не то чтобы я так уж сильно любила детей, но, когда я вижу, как Отис играет или сидит с ними во время обеда, мне хочется, черт возьми, наброситься на него прямо здесь и сейчас.
— Грета? Грета? Ты меня слушаешь?
Я моргаю и смотрю вниз, разрушая чары Отиса, на которые меня наложили.
— Что? — я недовольно ворчу.
— Не говори со мной так, — она делает еще один глубокий вдох. — Я спрашиваю, чего ты ждешь. Я начинаю уставать.
— Чувство, — признаюсь я вопреки себе. Но это правда. Я не могу определить или распознать это, и я не уверена, что оно существует, но я жду чувство, которое сделает все лучше. Это смоет все мои тревоги. Я представляю, что это изменит меня, перестроит тектонику моего духа.
Однако признаться в этом маме после стольких лет было неправильным шагом, и, конечно, она ясно дает это понять.
— Ты ждешь какого-то чувства? Какое-то чувство? — она издает громкий, сухой смешок.
Я вздрагиваю и отодвигаю телефон от уха, чтобы не оглохнуть.
— Я собираюсь врезать тебе по чувствам, если ты не перестанешь быть глупой. Чувство? Я хочу запихнуть тебя обратно в свое лоно.
Я разинула рот, оскорбленная ее реакцией на мою честность.
— Не раздражай меня больше. Иди и уладь с ним все дела. Ты меня так злишь. «Чувство»? — она притворяется, что рыгает.
— Но… — я не могу вставить ни слова, потому что она все еще кричит, явно сыта по горло.
— Я не хочу этого слышать! Ты ведешь себя жестоко. Прошло три месяца с тех пор, как все это случилось, и он ждет тебя. Он дарит тебе цветы. Цветы! Я не получала цветов с тех пор, как…
— На прошлой неделе, — вмешиваюсь я, прежде чем она успевает придумать какую-нибудь фальшивую ложь, чтобы обвинить меня, хотя ей это и не нужно. Я тереблю оторвавшуюся нитку на подоле своего платья.
 
— Неважно. Это были розы. У твоего отца нет оригинальности.
— Все еще цветы.
Она что-то неразборчиво бормочет, прежде чем испустить один из тех материнских вздохов, которые обычно предшествуют искреннему жизненному уроку. Когда она снова заговаривает, она делает это по-английски, намеренно выговаривая слова.
— Моя капусточка, пожалуйста, выслушай меня. Пожалуйста. Я знаю, тебе было больно. Я знаю, моя дорогая. Когда я думаю о том, как я застала тебя плачущей в твоем гостиничном номере в ту первую ночь во Франции, мне хочется оторвать этому парню голову. Но мне нужно, чтобы ты знала, что любовь причиняет боль, и это нормально. Все в порядке. Вот что делает это прекрасным. Посмотри на папу и на меня. Ты думаешь, это первый раз, когда он причинил мне боль? Нет. Но я люблю его, потому что он всегда старается для меня. Я тоже причинила ему боль, и я стараюсь ради него.
Тогда почему ты до сих пор не простила его? Конечно, я тоже не до конца простила папу, но, по крайней мере, я разговариваю с ним так, как будто он человек, а не насекомое.
— Это другое, — шепчу я, проглатывая жгучее разочарование, которое угрожает сорвать мой голос. — Мы с Отисом еще не были вместе. Мы не брали на себя никаких обязательств. А потом он идет и… То, что он наговорил папе о Джулиане? А помнишь, как он разозлился на поле? И его ужасные извинения передо мной? А его бывшая? Что все это значит? Я имею в виду…
Мама прищелкивает языком, как она делает, когда она подавлена и ей нужна секунда, чтобы подумать.
— Подожди, Грета. Подожди. Я… в замешательстве. Все это, что ты перечисляешь, ты пытаешься сказать, что не хочешь его, потому что он совершает ошибки? Что тебе нужен только тот, кто идеален?
— Я имею в виду… это не… нет, — заикаюсь я. Моя хватка на телефоне крепче. Я хочу повесить трубку. Я начинаю чувствовать себя все более неуверенно, и сейчас не время и не место для того, чтобы справляться со своими бурными эмоциями.
— Хорошо, потому что никто не идеален. Никто. Ни я, ни папа, ни ты, даже, — ее голос прерывается при следующем имени, — Джулиан. Но это то, что делает человека достойным этого, — его несовершенства и его стремление работать над собой и быть лучше, даже когда он облажается. И это то, что показал Отис. Он хороший человек, о нем стоит заботиться. Ему просто больно. Как Джуджу, но по-другому. — Сравнение поражает меня прямо в грудь, и даже при том, что я осознала это, я не могу хорошо и по-настоящему переварить этот факт, пока она не огорошила меня этим. — И, может быть, он не такой, как ты, когда-либо хотела за исключением того, что он отчасти такой, если не считать его недостатков, но он работает над собой, пытаясь быть кем-то достойным тебя.
Я посасываю свою нижнюю губу. Забавно, как я принимаю свои собственные ошибки, но придаю такое большое значение его. Я не знаю, делает ли это меня лицемеркой, трусихой или человеком. Я также не уверена, как оправиться от этого и сказать ему, что он достоин искупления, когда я более или менее относилась к нему так, как будто это не так.
— Папа тоже старается, — моя попытка отклониться проваливается.
— И? Если ты хочешь, чтобы я простила твоего отца за все усилия, которые он приложил, тогда ты более чем обязана простить Отиса, не так ли? — когда я закипаю от своей двуличной вины, она упорствует. — Я ошибаюсь?
— Ладно, — бормочу я. Я накручиваю потертую нитку, которую теребила указательным пальцем, и срываю ее, единственная нитка врезается в мою кожу, вызывая желанный прилив боли, который отвлекает мое внимание от боли в сердце.
— Хорошо, «я права, и ты поговоришь с ним» или хорошо, «заткнись, мама»?
Я усмехаюсь.
— Я знаю, что лучше не говорить тебе заткнуться. Это не первое мое родео, леди.
— Это верно. Я хорошо тебя воспитала, — она хихикает. — А теперь не забудь постирать кухонные полотенца, когда вернешься домой. Да, и позвони в техобслуживание или Джеймсу, чтобы они установили этот новый электронный замок. Папа сказал, что у него не будет времени заехать в квартиру и сделать это.