Капкан (ЛП)

— Я не уверен, что такое любовь, но знаю, что умру за тебя. Я убью ради тебя. И если понадобится, я хочу, чтобы ты убила и меня тоже.
— Кэш…
Я приложил палец к ее губам.
— Я люблю тебя. — говорю я.
Наконец ее плечи опускаются, и она растворяется во мне, и мы оба испытываем облегчение.
— Я тоже тебя люблю, — шепчет она.
Я беру ее на руки и в последний раз привожу в кабинет внизу. Солнечный свет блестит на битом стекле, покрывающем пол. Комната пуста без газеты, и осознание того, что мертвые тела Уинстона и отчим Ремеди больше не лежат в подвале, делает ее горько-сладкой.
Я думаю, это похоже на посещение старого дома. Во всем, что ты знаешь, есть привычность и комфорт, но это больше не твое и никогда не будет прежним.
Но она все со мной. Ремеди — мой дом.
Я кладу ее на ковер поверх нескольких маленьких осколков стекла, затем беру со стола повязку и беруши. Она напрягается, но я удерживаю ее, не позволяя ей двигаться, и ее глаза смягчаются, как будто ей приятно быть окруженной силой.
Как только надеваются повязка и беруши, я раздеваю ее, целуя каждый дюйм ее тела, пока она не дрожит от беспокойства. Это нежное прикосновение, которое ее отталкивает. И именно поэтому мне нужно это сделать. Мне нужно показать ей, что она может доверять мне, что бы мы ни делали. Мне нужно, чтобы она знала, что я делаю это только для нее.
И, возможно, где-то внутри себя я должен знать, что она мне тоже доверяет. Ей нужны эти три слова, а мне нужно это.
Это мое доказательство.
Я провожу пальцем между губами ее киски, ее возбуждение смачивает кончики моих пальцев. Я достаю карманный нож и провожу им по внутренней стороне ее бедер, пока белые линии не окрасят ее кожу.
«Я все еще здесь» говорю я сквозь эти ножевые линии.
Ты можешь доверять мне. Ты лежишь на битом стекле, а я использую этот нож. Это мягко, но я все еще здесь.
Она расслабляется, и дрожь прекращается. Однажды она снова сможет получать чистое удовольствие без боли, но это будет происходить такими медленными шагами. Я вынимаю одну из ее затычек для ушей.
— Ты хочешь, чтобы я остановился? — спрашиваю я.
— Нет. — ее подбородок дрожит, но она качает головой. — Пожалуйста, не останавливайся.
Беруша возвращается обратно в ухо, и слезы катятся по щекам. Я продолжаю целовать ее, дразня ее острым концом лезвия, целуя ее губы и кожу, мягче, чем раньше, и она извивается ко мне бедрами, желая большего.
И когда я засовываю палец между ее половыми губами, эти рыдания вырываются наружу. Я бросаю нож и тяну ее в свои объятия, накрывая своим телом, как гигантским одеялом, чтобы дать ей понять, что все в порядке.
Что бы ей ни понадобилось, я здесь ради нее. Даже если ей понадобится нож. Даже если она никогда больше не захочет, чтобы я так к ней прикасался. Даже если ей просто нужно поплакать. Но она обнимает меня руками и ногами и выдвигает бедра вперед, и я знаю, чего она хочет.
Я быстро раздеваюсь, затем срываю с нее повязку и беруши. Я хочу увидеть ее лицо. Каждый поворот удовольствия. Ее сладкую агонию. И с каждым стоном и рычанием, вырывающимся из моей души, я хочу, чтобы она услышала, что она со мной делает.
— Я люблю тебя. — говорю я хриплым голосом.
Ее губы движутся, чтобы сказать мне это в ответ, но я не могу дождаться. Я погружаюсь в нее, мой член наполняет ее тугую киску, каждый толчок моих бедер безжалостный, и ее три маленьких слова превращаются в сочные крики.
Слезы наконец прекращаются, внутри нее нарастает удовольствие, ее кожа краснеет с головы до ног, и для меня этого достаточно.
Мне не нужны эти слова. Мне просто нужно увидеть, как она теряет себя в нас.
Я раскачиваю свой член внутри нее, пока оргазм не пронзит нас обоих, и мы не погрузимся в чистое блаженство.
  
ЭПИЛОГ
 
Год спустя
Кэш
— С Днем Рождения! — кричит Ремеди, когда я открываю дверь.
Она дергает бедра в сторону, указывая на торт, усеянный безумным количеством свечей на кухонной стойке. Розовый шрам на ее щеке растягивается вместе с ее улыбкой, отражая свежий шрам на моей. Новое, откровенное черное платье подчеркивает новый кружевной узор на верхней части бедер, обручальное кольцо из оникса мерцает в свете свечей.
 
— Угадай, сколько свечей на этот раз?
— Сто? — спрашиваю я.
Она наклоняет голову.
— Однажды ты получишь свои трехзначные цифры. — ухмыляется она.
Новый ошейник Бонс звенит в коридоре. Мне нужно снять колокольчик — в этом ежемесячном мотеле не должно быть домашних животных — но прямо сейчас мне нужна Ремеди.
Я хватаю ее за задницу и крепко целую. Таков наш шаблон.
Мы втроем, включая Бонс, никогда не задерживаемся на одном месте надолго и заводим «друзей» в каждой области.
Если у Ремеди есть предпочтение — обычно это кто-то, кто, по ее мнению, «заслуживает» этого — тогда я убью этого человека, украв вместе с этим его деньги.
Никто не скучает по иностранцу. Но если она этого не сделает, я выберу того, кто продержится дольше. Так интереснее.
И время от времени это мой день рождения или день нерождения, или как там Ремеди хочет это назвать, я набиваю ей задницу и задыхаюсь, пока она не кончает так сильно, что она теряет сознание.
Мне плевать на торт — я никогда не любил сладкое — но мне нравятся побои.
В этот день нерождения мы оказались на маленьком острове у побережья Мексики. Я тушу огоньки, и Ремеди визжит, тут же горстями вытаскивая свечи.
— Эй. — говорю я, останавливая ее. — Посчитай их.
Пока она считает, ее веки дрожат, зная, что я заставлю ее посчитать еще раз позже. Я обмакиваю палец в торт, затем слизываю глазурь с пальца. Она наблюдает, как я верчу языком, зная, что именно так я позже и собираюсь полакомиться ее клитором.
Сахар придает медный привкус.
Кровь все еще у меня на ногтях, а мой член твердеет из-за нее. В моей памяти всплывает последний раз, когда я видел, как Ремеди убила человека. Кровь залила ее руки и живот, и в этом хаосе кровь даже попала на ее киску, и я слизал ее с нее. Я все еще побеждаю ее множеством тел, но она постепенно наращивает свой счет. У неё сейчас четыре.
То, что у нас есть, редкое, но именно это делает его особенным. Мы во многом похожи, но мне нравится, что она от меня отличается. Ей нужна причина. Мне нет. Но мне это в ней нравится.
Ее одноразовый телефон вибрирует, и когда я вижу номер телефона, я жестом предлагаю ей ответить на звонок. Это ее мама.
Она произносит.
— Извини.
— Дает мне шанс убедиться, что ты не пропускаешь свечи. — поддразниваю я.
Я пересчитываю их всех — на этот раз им тридцать девять, всего на несколько лет старше моего реального возраста — и к тому времени, когда она возвращается, выражение ее лица изменилось. Ее плечи опускаются, рот распущен и угрюм.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
Она кивает сама себе, но я вижу, что она пытается выставить все, как будто это пустяки. Я убираю волосы с ее зеленых глаз.
— Мне плохо. — говорит она.
Я знаю, что это о ее отчиме. Ее мать не очень хорошо восприняла его исчезновение, хотя они уже много лет были в разводе. Думаю, они все равно поддерживали связь, и теперь она думает, что он ее призрак.
— Не стоит. — говорю я.
— Я знаю, но моя мама, она такая…
Ремеди останавливается, и слова тают у нее во рту.
— Ты сделала то, что должна была сделать. — говорю я. — Насколько ты знала, я бы убил тебя, если бы ты не убила его.
Она пыхтит через нос, ее ноздри раздуваются.
— Ты бы не убил меня. — она закатывает глаза, на пухлых губах появляется дерзкая ухмылка.
— Ты этого не знаешь.
Она смеется. Я обнимаю ее, натыкаюсь ртом на ее шею и кусаю до тех пор, пока она не визжит.
— Кэш! — кричит она. — Ой! Кстати.
Она поднимает свой одноразовый телефон.
— У Дженны новый парень.
Ремеди догоняет Дженну, создавая фейковые профили в социальных сетях и просматривая ее страницу на наличии новой информации. Если что-то и беспокоит ее в связи с отъездом из Ки-Уэста, так это потеря лучшей подруги. Но мы оба согласились, что это лучший способ обезопасить Дженну.