Ведьма и компания (СИ)

- С любым из них при желании можно, прости меня, Дева Мария! Рыбаку-то ногу отрезали, а не что другое, и у остальных по мужской части никаких проблем не наблюдается. – рассудительно вздохнула сестра Феодосия.
- Вот! Вы слышите, монсьер? – страстно вскричала сестра Аполлинария. – Но я клянусь вам! Я, посланница епископа, возьму на себя руководство монастырем, и мы изживем порочное наследие этой развратницы…
Немолодой, роскошно одетый, и при том смертельно бледный сеньор шагнул к сестре Аполлинарии, и тонкие губы его исказились запредельной яростью:
- Найти настоятельницу и доставить…
- Сейчас же, монсьер! – азартно вскричала сестра Аполлинария. - Мы немедленно найдем развратницу и доставим на ваш суд… хррр! – восторженный ее вопль вдруг перешел в хрип… и она отчаянно вцепилась в пальцы сеньора, пытаясь оторвать его руку от своего горла.
- Доставить ее к постели моей жены! – заорал сеньор, беспощадно встряхивая болтающуюся в его хватке монахиню. – Она вот-вот родит! Мы ехали сюда от самого Аликеса! И мне плевать, с кем спит ваша настоятельница – лишь бы она приняла роды!
Со стороны лечебницы донесся пронзительный женский вопль.
- В монастыре есть и другие, кто может… сестра Агнесс… - залепетала Аполлинария.
Сеньор побледнел еще больше… и его пальцы крепче сжались на шее монахини.
- Моей жене… какую-то девчонку! Я слишком стар, чтобы зачать другого наследника! Должен родиться этот! Если я не увижу настоятельницу сейчас, сию же минуту, я разнесу ваш монастырь по кирпичику!
- Не нужно, монсьер! Я уже здесь. Отпустите сестру Апллинарию, а то вы задушите, а мне спасать.
Сеньор на миг замер, задрав голову вверх, к стоящим на галерее настоятельнице в ободранной рясе, и рыцарю, похожему на подкопченного поросенка, за ее спиной. Пальцы сеньора разжались и задыхающаяся Аполлинария рухнула наземь, судорожно хватаясь за горло.
- Это и есть тот самый… у кого что-то там отрезали? Или не отрезали? – сеньор окинул рыцаря скептическим взглядом, передернул плечами и предложил. - Если вам надоело быть монахиней, я могу превратить земли этого монастыря в светский лен, и подарить его вашему мужу!
- Монсьер! – сестра Аполлинария завопила так пронзительно, будто и не задыхалась только что. – Епископ не дозволит…
- Да! Я! Ваш! Сьер! А не епископ! Монастырь на моей земле! Я буду делать, что хочу!
- Благодарю вас, не нужно! – из лечебницы донесся новый вопль, и настоятельница торопливо сбежала по ступенькам. – Я и раньше не желала замуж… а сейчас так особенно не хочу!
- Mia culpa! Mia maxima culpa![1] – понурый рыцарь покаянно ударил себя кулаком в грудь. – Я чуть не изнасиловал монахиню… да еще и без толку! Все из-за этой дуры! – он яростно уставился на сестру Аполлинарию.
- Она сказала сьеру рыцарю, что я – дракон! – торопливо направляясь к лечебнице, бросила настоятельница.
Сеньор остолбенел, кажется, на мгновение даже позабыв об орущей супруге.
- Впервые слышу, чтоб с драконом пытались сделать… такое! Да вы сильны, сьер рыцарь!
Рыцарь в ответ только безнадежно застонал, и быстрым шагом направился к монастырской часовне.
- Сам дурак! Железный болван! – в ярости заорала ему вслед сестра Аполлинария. – Епископ так этого не оставит! Он отучит вас таскать в монастырь нищих бродяг, вроде этой вот… цыганки! – она махнула в сторону лечебницы.
Там, цепляясь за дверной косяк, стояла давешняя утопленница: босиком, в грубой монастырской рубахе и с разметавшимися по плечам черными волосами, похожими на толстых змей. Приезжий сеньор несколько мгновений тупо глядел на нее… и кинулся к утопленнице, принялся галантно целовать ей руки:
- Боже мой, герцогиня! Вы ли это? Но как, откуда?
- Дела семейные… - пролепетала утопленница. Сеньор галантно подхватил слабеющую женщину и повел к скамье.
- Эта женщина осмелилась называть вас цыганкой – она немедленно будет наказана!
- Ах, оставьте, монсьер! Если уж она назвала бедную настоятельницу драконом… – она лукаво хмыкнула.
- И впрямь… сумасшедшая особа. Придется поинтересоваться у епископа, почему он позволяет подобным безумицам говорить от его имени.
 
- Я не сумасшедшая! – немедленно завопила сестра, но сеньор уже слабо шевельнул рукой, и его люди подхватили сестру Аполлинарию под локти и поволокли прочь.
- С вашего разрешения, я тоже вас покину. – пробормотал сеньор, устремляясь к дверям лечебницы, из-за которых все громче неслись отчаянные крики.
- Конечно! – легко согласилась та, кого назвали герцогиней. – Семья превыше всего!
За дверями лечебницы настоятельница аккуратно массировала громадный живот истошно орущей женщины.
- Ничего, ничего! – бормотала она. – Ты при родах не умрешь! И никакой такой судьбы!
[1] Моя вина! Моя большая вина! (лат.)
 Глава 7 
Женщина поднималась по склону горы. Скользила легко, невесомо, будто плыла над каменистой тропой, на которой и козы чувствовали себя неуверенно, а уж люди обычно карабкались на четвереньках. На вершине горы, нахохлившись, как замерзшая ворона на ветке, сидел дракон и алые лучи заходящего солнца вспыхивали на его красно-белой чешуе.
Все также спокойно и неторопливо женщина поднялась до самой вершины и остановилась у кончика чешуйчатого хвоста. Склонила голову в задумчивости, так что похожие на змей длинные, не собранные в прическу черные пряди, упали на одно плечо.
- Ты точно не моя дочь. – задумчиво сказала она.
Дракон обернулся. В тот же миг последний краешек закатного солнца канул в багрово-алое море. Сумрак упал сразу, будто покрывало на птичью клетку, но в слабых отсветах вечерней зари еще можно было различить – дракона больше не было. На краю скального карниза стояли две женщины.
- Госпожа настоятельница! – хмыкнула одна.
- Иппокризия, дочь Гиппократа, из рода Асклепиадов. – настоятельница поклонилась, прижимая руку к сердцу. - Госпожа моя герцогиня!
- Табити. – хмыкнула вторая, невозмутимо усаживаясь на самый край скального карниза. Босые ножки под длинным подолом взбрыкнули… и с карниза свесились два толстых чешуйчатых змеиных хвоста. – Фффух! И как вы, люди, на этих своих культяпках ходите? Это же неудобно! – шевеля хвостами, как после тесной обуви, пробормотала она.
- Змееногая! Богиня скифов! – выдохнула Иппокризия. – Я читала у Геродота…
- Противный был мужичонка! «Богиня скифов»! – передразнила Табити. – Разве я только у скифов богиня?
- Пусть Ваша Светлость… э-э, Ваша Божественность меня простит… - склонилась Иппокризия.
- Моя Чешуйчатость и Клыкастость, а также Крылатость тебя прощает. – хмыкнула Табити и выразительно похлопала по скальному карнизу, предлагая Иппокризии усесться рядом.
Та поколебалась мгновение, но все же села: медленно, аккуратно, настороженно поглядывая на мягко дышащее внизу темное море.
- Ты высоты боишься?
- В этом облике у меня крыльев нет. – покачала головой Иппокризия.
- Ты действительно не можешь менять облик по своему желанию! – в голосе Табити звучало тягостное удивление, какое бывает, когда слыхал о чем-то совершенно ненормальном, но не верил – пока вдруг не убедился лично. – Драконица – днем, и человечка – ночью! И впрямь проклятье?
Иппокризия только кивнула и закусила губу:
- Проклятье Артемиды…
- Так давно? А говорили, сто лет… - Табити хищно усмехнулась. – Что ты ей сделала?
- Я не сделала! Я только сказала! И даже не ей! Что… что… - Иппокризия смущенно отвернулась и пробормотала едва слышно. – Что избегать мужчин… вредно для женского здоровья.
Табити некоторое время ошеломленно молчала… а потом захохотала, раскачиваясь и колотя змеиными хвостами по краю скального карниза:
- Артемиде… Богине-девственнице… А-ха-ха…
- Я даже не знала, что она меня слышит! – жалобно протянула Иппокризия, но Табити продолжала хохотать.
- Ндаааа… - кончиком змеиного хвоста она смахнула выступившие от смеха слезы. - Теперь понимаю, почему проклятье… такое изощренное. Поцелуй, он – в короли, а ты – через годик в гроб. Как же ты живешь?