Ведьма и компания (СИ)

- Скорее, матушка! – закричала выскочившая на крыльцо монахиня. – Утопленница эта… у нее судороги!
Настоятельница пустилась бегом. Глядя ей вслед, рыцарь понюхал рукав своего дорожного одеяния – и понял, что в мыльню надо. Особливо если и впрямь… осматривать буду. Он смущенно поежился.
Вопль, больше похожий на рычание, донесся из распахнутых дверей лечебницы. Тут же к нему присоединились пронзительные женские крики, и рыцарь сорвался с места, одним махом преодолев ступеньки, и ворвался в лечебницу.
На узкой деревянной койке билась утопленница. Ее тонкое худое тело извивалось самым чудовищным образом. Опираясь на затылок и пятки, она выгнулась точно мостик, поднимая двух повисших на ней монахинь разом.
- А-а-а! – разжав руки, монахини посыпались на пол, да так и застыли, с ужасом глядя на утопленницу.
Лицо выгнувшейся, будто лук, утопленницы было запрокинуто – рыцарь видел залитый белой пеной подбородок, темные ямки ноздрей, глаза, по-прежнему закрытые. Она оскалила зубы, точно дикий зверь, хрипло зарычала… и с чудовищной силой грянулась спиной обратно на койку. Раздался жуткий треск.
«Хребет сломала!» - успел подумать рыцарь, когда утопленница выгнулась снова… и он увидел трещину, расчертившую толстую сосновую доску.
- Бабах! – она снова шарахнулась спиной об койку. – Хряп! – острая щепа откололась от доски, со свистом пронеслась над головами монахинь и воткнулась в стену.
- Бесноватая! – раздался неожиданно довольный голос, и оглянувшийся рыцарь увидел сестру Аполлинарию – лицо ее выражало неприкрытое злорадство.
- Что встали, держите ее! – выкрикнула прижавшаяся к стене мать-настоятельница. Ряса на ней висела лохмотьями, а по прижатой к груди руке ручейками сбегала кровь. Рыцарь хотел шагнуть к ней, но резкий, как удар хлыста, приказ точно сам собой швырнул рыцаря вперед. Он навалился поперек бьющегося в корчах тонкого тела, немалой своей тяжестью прижимая его к койке… Мокрые волосы, будто плети, хлестнули его по лицу. Сила, чудовищная, неодолимая, будто рушащийся с горы камнепад ударила в грудь, он взмыл над койкой… и отлетел в сторону, со всего маху приложившись спиной о бревенчатую стену. Загудело.
Сквозь вертящиеся перед глазами кроваво-черные колеса увидел скользнувшую мимо статную фигуру в изорванной рясе. Настоятельница подскочила к женщине и положила ей руку на грудь. Он даже попытался кинуться, оттащить неразумную – сила у бесноватой такая, что она просто снесет монахиню прочь! Но сумел только застонать и дернуться, не в состоянии поднять себя с пола. Ладонь настоятельницы – совсем небольшая, с изящными тонкими пальцами – придавила извивающееся тело и… принялась аккуратно отжимать его вниз. Широко раскрыв глаза, рыцарь глядел как выгнувшаяся дугой бесноватая опускается на койку: медленно, плавно, точно под неумолимым давлением. И вот она уже лежит под легко придерживающей ее ладонью. Попыталась было снова дернуться, потом издала долгий задушенный полурык-полухрип, глаза ее распахнулись, пару мгновений она вглядывалась в склонившуюся над ней монахиню, и рыцарю казалось, что даже принюхивалась – ноздри ее выразительно шевелились. А потом веки ее опустились, и женщина обмякла, снова потеряв сознание, и уже не шевелясь.
- Святая! – благоговейно прошептал рыцарь, глядя на настоятельницу. Ну а как иначе – не силой же она укротила безумицу, способную отшвырнуть его, человека вовсе не слабого?
- Отвар, быстро! – отрывисто скомандовала настоятельница, приподнимая несчастной голову и требовательно протягивая вторую руку – рукав висел лохмотьями, а с пальцев на чисто выскобленный пол одна за другой скатывались темные кровавые капли.
- А-а-а-а! – не отрывая глаз от этих капель, сестра Аполлинария завизжала. – Чудовище! Монстр! У ней когти! – ее дрожащий палец указывал на лежащую женщину.
И только сейчас рыцарь увидел – на проглядывающей из разорванного рукава белой руке настоятельницы виднеются четыре продольные кровавые полосы. Точно следы когтей!
 
- Глупости! – громко и решительно оборвала настоятельница верещащую сестру Аполлинарию. – Никаких когтей нет! – и в доказательство приподняла безвольно обвисшую руку женщины… с коротко обрезанными, скругленными, и кажется, даже отполированными, как у знатных дам водится, ноготками. – Несчастная просто испугалась скальпеля, которым я хотела срезать ее одежду! Выхватила и в помрачении… - она не закончила, а только выразительно тряхнула ладонью, снова обрызгав пол своей кровью. - Подаст мне кто-нибудь, наконец, отвар? А вы сестра Аполлинария, мойте! Физический труд не позволяет вредным тяжелым гуморам застаиваться в теле, а тем паче, доходить до мозга!
Сестра Аполлинария зашипела… и метнулась прочь, громыхая ведром.
Рыцарь задумчиво смотрел как настоятельница медленно, по капле вливает густой травяной отвар в безвольно приоткрытый рот утопленницы. Потом перевел взгляд на грубый деревянный стол рядом – на нем, тускло поблескивая лезвием, лежал непривычно тонкий и короткий ножик. Как его настоятельница назвала… скапель? Поблескивая. Лезвием. Совершенно чистым. Да и то сказать, если утопленница и могла его выхватить, как бы она так исхитрилась: четыре разреза один возле другого? А ведь точно как от когтей! Которых нет… Рыцарь покачал головой. Странно все это.
 Глава 2 
- Господи, помилуй мою душу грешную! – рыцарь яростно брыкнулся, выбираясь из-под придавившей его тяжести и широко раскрытым ртом принялся хватать воздух. По его лицу градом катился пот. – Клянусь, даже в битве при Павии[1], когда меня завалило телами моих врагов, мне доставалось больше воздуха! Да вы смерти моей желаете, сестра!
- Господи, прости этого грешника! Взрослый человек, воин… а лечиться боится! Мать-настоятельница что велела? А ну-ка, марш под полог, монсьер! – и сестра Агнесс решительно набросила войлочный полог ему на голову. Жесткий раструб прижался к носу и рту, и рыцарь шумно засопел, покорно вдыхая пропитанный ароматом трав горячий пар. Все попытки высунуться из-под полога сестра Агнесс пресекала короткими болезненными шлепками, так что рыцарю только и оставалось покорно нырять обратно, сетуя на беспримерную жестокость юной сестры.
- Все? Неужели все? – полог скинули с головы, раструб, из которого, будто из адова котла, валил пар, отодвинули и рыцарь предпринял отчаянную попытку прорваться к далеким дверям, из которых веяло вечерними сумерками и незамутненной травяным паром свободой.
- Куда это вы собрались, монсьер? – возникшая в дверях настоятельница опасно прищурилась. – А ну-ка извольте на лавку! У вас не только с легкими беда, но и с позвоночником! – и она прошлась костяшками пальцев по его спине.
Придерживая простыню на чреслах, рыцарь потрусил к скамье. Так же быстро, как только что пытался сбежать. И с готовностью вытянулся. Неужели? Неужели здесь в монастыре владеют чудным искусством богопротивных османских банщиков? Неужели матушка-настоятельница сама… своими ручками…
Женские ладони мягко легли ему на плечи, легко пробежали по напряженным мышцам, придавили и…
- Аааааа! – рыцарь заорал, высоко и звонко, точно тенор в папской капелле! Его дернули, потянули, перевернули, загнули ногу к спине, а руку вывернули чуть не до самого седалища, и принялись месить, будто тесто в кадушке. – Что… вы… де…лаете… - с трудом изогнув шею, он сумел оглянуться через плечо… и с жалобным возгласом отвернулся, узрев обрамленную апостольником круглую добродушную физиономию и редкие усики над пухлой верхней губой. – Сестра Феодосия!
Статная фигура в рясе мелькнула в дверях, да и пропала.
Могучая сестра Феодосия, радостно взревев, сложила несчастного рыцаря пополам и принялась отбивать его об лавку, точно свежевыстиранное белье. Во всяком случае, самому рыцарю так казалось.
- А я-то думал, тут за мое здравие молиться будут! – наконец отпущенный из адского котла сестры Агнесс и из рук сестры Феодосии, намазанный какой-то пахучей дрянью и укутанный в овчину, рыцарь сидел на скамье у дверей лечебницы и морщась, прихлебывал из деревянного кубка редкой густоты и отвратности отвар.