"Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Узнаю Баобабову.
— Готов посильно и непосильно. Если только созданы все необходимые для жизнедеятельности условия.
— А как же! — восклицает Монокль. — У нас не заштатная психушка, а клиника для психически ненормальных первого класса. Пять звездочек по европейским меркам.
— Да уж видел.
Пристально, так пристально, как умеют смотреть только старшие лейтенанты, пялюсь в глаза Монокля. Я узнаю тебя, враг! И ты от меня не спрячешься за личиной главного врача. Рано или поздно, когда улики все соберу, мы с тобой поговорим по-другому. Лампу в глаза, Уголовный кодекс перед носом, телефонный справочник в руки, и попробуй ты у меня сказать хоть что-то против Машки.
Монокль семенит чуть впереди, угодливо заглядывая, как бы спрашивая: а вы и правда нам поможете, санитар Пономарев? Для убеждения Монокль привлекает к молчаливым уговорам нескольких охранников, которые плетутся позади и беспорядочно ноют что-то про кулаки Баобабовой, про свернутые скулы и расквашенные этой сумасшедшей клиенткой носы.
— Действительно все так серьезно или притворяетесь? — спрашиваю у Монокля.
— Хуже некуда, — вздыхает главный врач. — Мы ее даже из камеры не можем попросить выйти. Сразу набрасывается. Вы уж помогите, и клиника вас не забудет. Если что, всегда пожалуйста к нам на самых выгодных условиях.
— Непременно воспользуюсь, — хмыкаю я. Ребята не догадываются, что я без Баобабовой никуда не хожу. Если и явлюсь на прием, только с Машкой.
Меня не было в клинике всего ничего, но впечатление складывается такое, что старшего лейтенанта здесь знают все и вся. За спиной то и дело слышится шепот, что вот, мол, идет личный санитар той самой буйной, которая всех уже достала своими претензиями. И что, мол, это не кто иной, как сам Пономарев, которого все ждали, как индивидуальную психовозку.
Больные — настоящие или симулирующие, времени разбираться нет — приветствуют меня меткими бросками. Мечут рулоны туалетной бумаги. Иногда горящей. Правильно говорят, психам и детям спички доверять нельзя.
Под прикрытием Монокля и кучки охранников миную опасные территории и отделения. Добираемся до коридора, в котором содержится…
— Лечится, — подсказывает Монокль.
…Лечится, конечно, прапорщик Баобабова. Коридор завален всякой рухлядью, перевернутыми столами, стульями, тумбочками и железобетонными блоками. За баррикадой несколько охранников во все глаза наблюдают в щели за камерой…
— Номером, — вздыхает Монокль.
…Номером, память лейтенантская, Марии Баобабовой. У всех охранников электрические разрядники и короткие дубинки. В основании баррикады несколько ящиков, на которых значится, что вскрывать их можно только в случае острой необходимости, а также в случае выхода пациентки Б. из благоустроенного номера.
— Суровая необходимость жизни, — смущается Монокль, прослеживая мой подозрительный взгляд. — Вы, товарищ личный санитар, не подумайте. Ничего плохого против вашей подопечной мы не задумывали. Но хотя бы анализы она сдать может?
— Прапорщики ничего не сдают, — объяснять дилетантам прописные истины противно. — Они только сами все берут. Иногда хапают. Это не болезнь, а состояние души.
— Послушайте! — возмущается Монокль, сразу становясь похожим на водолаза. Отвратительное лицо. Про такое даже считалочка детская есть — у кого четыре с моноклем глаза, тот похож понятно на кого.
— Не позволю! — перебиваю собеседника. Охранники, присутствующие при тематическом споре санитара и главного врача клиники, одобрительно восторгаются моей смелостью. — Не я к вам пришел. Вернее, пришел, но не сразу. А вы меня позвали, когда я пришел. Одним словом, претензии предъявляйте к стране, которая доводит честных прапорщиков до такого больного состояния. А мне позвольте посмотреть, в каких таких невыносимых условиях проживает моя пациентка.
Опасно играю. Практически на самом краю штрафной. Но иного пути нет. У нас в запасе так мало времени. А враг близко. Под боком стоит, думает — я ему верю. А вот вам фигуру сложную из пальцев.
— Это что? — Монокль от неожиданности роняет монокль.
 
Вот, что я говорил про опасную игру. Мыслю тихо, а пальцы сами в фигуру складываются и в лицо врагу тыкаются. И самое интересное — раз удивляется, значит, не знает, что это обозначает. А сей факт безусловно указывает на виртуальное происхождение Монокля. У нас таким фигурам в первом классе учат. Яснее ясного, враг.
— Руки затекли, — бурчу я, перелезая через баррикады. Монокль безуспешно выворачивает пальцы, но, ничего не добившись, следует за мной.
Короткими перебежками добираемся до камеры, в которой томится не сломленная духом и телом прапорщик Баобабова. Монокль, с моего согласия, осторожно стучится в дверь.
— Кого там, так и растак, принесло? Без санитара ни с кем говорить не стану. Не дамся!
Монокль разводит руками. Вот, мол, какая у вас буйная подопечная.
— Прибыл санитар Пономарев с подарками! — кричу я, прижимаясь к стене. Вдруг Машка из-за толстых дверей голос не узнает, и тогда последствия могут ожидаться самые плачевные. Как для дверей, так и для каждого, кто за ними находится.
Но мой голос Машка узнает среди тысячи голосов старших лейтенантов.
— Лесик! — радостно визжит она. Даже слышно, как моя напарница от радости прыгает по водяному матрасу. — Дорогуша мой! Заходи быстрей, если один.
— Монокль, то есть главный врач, со мной. Баобабова минуту думает, потом менее радостно сообщает:
— Нахал этот пусть на пороге останется. Один шаг дальше разрешенной черты, и я за себя не отвечаю.
Монокль кивает, очевидно понимая, о чем речь.
Дверь щелкает, появляется рука Машки, которая с силой затаскивает меня и рюкзак в камеру люкс. Монокль, по ранее достигнутой договоренности, скромно топчется на пороге.
Машкину палату не узнать. В углу журнальный столик с розами. Двуспальная раскладушка с застеленным чистым бельем. Компактный душ, кабинка биосортира. На стенах — картины в золотых рамках, ковры турецкого производства, плакаты с накачанными ребятами. Одним словом, все, как у людей.
— Видите! — робко потирает руки Монокль. — Словно у господа за пазухой, а лечиться барышня не хочет. — Ловко уклоняется от летящей в него вазы с розами. — Вы уж, товарищ санитар Пономарев, поговорите с барышней. — От журнального столика уклоняться куда сложнее, но Монокль парень ловкий. — По правилам положено каждый час обыск производить в номере, а она никого не пускает. Дерется вот.
— Обыск — это правильно, — с разбегу прыгаю на раскладушку. Машке всегда везет больше, чем мне. Пока я с генералами пенсионеров посещаю, она валяется в люксе и мается от безделья. Ничего себе работка! — А что вы хотите найти? Вы спросите. Мы сами все отдадим, правда, Маш?
Машка показывает Моноклю ту же самую фигуру на пальцах, которая ввела его в шок чуть ранее. И продолжает вводить. Устав силком закручивать пальцы, Монокль возвращается к разговору:
— Мы закрываем глаза на неположенную обстановку. Мы готовы простить пациентке нанесенные кое-кому увечья. Но, товарищ личный санитар, скажите — вот это что такое?
Только сейчас замечаю огромный цветной плакат два на два, на котором Баобабова с Угробовым производит допрос с пристрастием пятидесяти маленьких мохнатых существ с большими оттопыренными ушами. Лично фотографировал. Занятная история была, но об этом как-нибудь в другой раз.
— А что? Обычная фотография из личного семейного фотоальбома. Или вы против ячеек общества?
— Нет, но… ладно. — Монокль явно в замешательстве. Дергает глазами, не зная, к чему прицепиться. — А содержимое тумбочки? Мы обязаны проверять…
— Нате, проверяйте! — Баобабова срывается, сдергивает с хлипких петель дверцу тумбочки и показывает содержимое. Кроме, простите, ажурной черной подкладки под бронежилет и каких-то ватных трубочек, в тумбочке валяется Уголовный кодекс. — Вам это надо? Примерить хотите? Или это? Тоже мне, Боря выискался. Это для чего? Уши затыкать, когда ваши охранники на баррикадах храпят.