"Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Но девушка продолжала двигаться.
А Богумил, тело которого онемело от страха, продолжал ощущать себя мужчиной, высшей необходимостью для которого было слияние с возвышающейся над ним девушкой. И столь сильное желание пугало болгарина еще больше.
Бог вдохнул душу в Адама, в мужчину. Создавая женщину из ребра первого мужчины, Господь тем самым лишил ее особой души, оставив лишь крохи от мужской первоосновы. Этой внутренней пустотой и воспользовался нечистый, соблазняя Еву в райском саду. Болгарин знал, как сильно в женщине дьявольское начало, и считал, что может ему сопротивляться. До этой ночи…
А еще Богумилу совсем не было стыдно, что посторонний застал его во время плотских утех. Было обидно, что пытаются прервать, – не более!
– Сегодня плохая ночь для охоты, – проговорил Миронег. – Тебе не повезло…
Богумил понял, что русич говорит с девушкой, но не понимал смысла его слов. Та же, сильно оттолкнувшись коленями от края ложа, одним прыжком оказалась рядом с Миронегом. Ее голова, завершив полный оборот, вернулась на прежнее место, а невероятно удлинившиеся руки протянулись к горлу русича.
– Со мной у тебя не получится, – покачал головой, словно извиняясь, Миронег. – Я не такой, как прочие люди.
Девушка при звуках его речи замерла, не пытаясь больше задушить хранильника.
– Ты мужчина, – проговорила она низким хриплым голосом, не похожим на тот, который болгарин слышал днем за обедом. – Но у тебя иное семя… Человек ли ты?!
– Надеюсь, – ответил Миронег и, отступив от двери, приказал: – А теперь уходи! Ты уже достаточно насытилась.
С поклоном, в котором даже в неверных багряных отблесках тлевших на жаровне углей чувствовалась почтительная покорность, девушка проскользнула за дверь, не забыв прихватить свою одежду.
Тут только Богумил понял, что лежит перед русичем отвратительно голый, как упившийся Ной перед сыновьями. Но сил у болгарина не осталось даже на то, чтобы прикрыться.
Миронег же, ничуть не смущаясь, вложил меч в ножны и тихо сказал:
– Не знаю, умирают ли от любви. Но вот от блуда – бывает.
Шутил ли он?
И умел ли шутить этот русич с замкнутым лицом и холодными глазами цвета февральского льда?
К обеду Богумил спустился в харчевню. Чувствовал он себя худо. Боль перетруженного в ночных забавах тела отзывалась душевными муками. Согрешил! Бес попутал, искусил! Воистину силен враг рода человеческого, и неистощим его короб с кознями и плутнями, сотворенными во вред нам, живущим в сем мире греха…
И горше мук адовых оказалось то, что первым, кого увидел впавший в покаянное состояние болгарин, был Миронег, сидевший как ни в чем не бывало за грубо, но добротно сколоченным столом неподалеку от распахнутой настежь входной двери. Русич, само существование которого было вызовом благодати Божией, убийца и маг, занят был не столько обедом, сколько оживленной, явно доброжелательной беседой с тем самым священником Кириллом, который вчера вечером предупреждал Богумила об опасности открывать ночами дверь поздним гостям.
Неисповедимы пути Господни, и не нам, грешным, понять его замыслы. Но почто же ты, Отче Небесный, сводишь рядком служителя твоего и не верующего в тебя? В том ли свобода выбора, о которой говорил блаженный Августин? Адам мог избирать между служением Всевышнему и искушением и надкусил запретный плод. Священник же Кирилл, словно позабыв о сане и душе, прихлебывал деревянной ложкой исходящее паром варево из глубокой глиняной миски… Исав, продавший первородство за чечевичную похлебку, – вот достойный пример для тмутараканского священнослужителя!
Кирилл ел так вкусно, что у болгарина заныло в животе. Тело требовало пищи, и оно же протестовало против любого движения, отказываясь жевать, глотать, переваривать… Покоя, Боже, только покоя прошу у тебя, да того еще, чтобы рядом было существо, преданное без корысти, как собака!
Богумил еще размышлял, откуда он мог услышать такую странную молитву, когда священник Кирилл, оторвавшись от съеденного наполовину куска мяса, заметил вчерашнего собеседника. Взмахом руки он подозвал болгарина на пустовавшее место за столом рядом с собой.
– Здравствуй, человек Божий. – Кирилл лучился благодушием, совсем не походя на мрачного вчерашнего аскета.
Повернувшись к Миронегу, он пояснил:
– А это – тот самый паломник, о котором мы не столь давно говорили.
– Мы знакомы. – В глазах Миронега болгарин прочел сочувствие врача, профессиональное, но неискреннее.
– Знакомы, – эхом откликнулся Богумил, и ком слюны кулаком вонзился ему в горло.
Болгарин закашлялся, натужно выхаркивая из себя белесые брызги. Зайдясь в кашле, он согнулся, словно в поклоне перед почетными гостями. На покрасневших щеках выступили капельки пота, мелкие, как первая роса.
– Здоров ли ты? – участливо спросил Миронег, одновременно сильно шлепнув ладонью по спине болгарина.
– Вашими молитвами, – просипел тот в ответ.
Понял Богумил, что невпопад сказал явную глупость, подметил мелькнувшую в глазах Миронега искру смеха… Но слово, слово, будь оно неладно, было в начале, а значит, не воротить произнесенного. Богом было, к Богу и ушло, а нам ли, малым, требовать что-либо от Всевышнего?
– От наших молитв в этом городе и помереть недолго, – сказал Миронег, и Богумил решил, что время шуток ушло.
Миронег говорил не для окружающих, а словно для себя, продолжая не законченный в душе – есть ли она у него, язычника, подумалось болгарину – спор с самим собой.
– Нашел ли ты то, что искал, паломник? – спросил священник Кирилл. Безнадежно так спросил, отстраненно.
Равнодушно.
– Нет еще. Вот пищу приму, да и в путь, – Богумил постарался произнести эти слова как можно бодрее.
Он даже осмелился поднять глаза на богомерзкого язычника и колдуна.
Глаза у Миронега были как у гадюки, пригревшейся на солнце. Будь у змея, встреченного Евой, такой взгляд, гулять бы ей, так и не согрешившей, с Адамом по райским кущам по сей день.
– Не ходи в город, – сказал русич. – Не надо.
И священник мелко закивал и сказал, подтверждая:
– Оставайся, Божий человек, оставайся, незачем тебе топтаться зазря по жаре да в пыли.
– Но…
– Все знаю, сын мой! И про обет твой, и про то, что собрался молитвой душу свою очистить. Здесь вот, ежели пожелаешь, и помолись, а я исповедать могу. А вот причастить, извини, нечем, разве что вином сем кислым, от щедрот хозяина присланным. Нет другого вина для причастия, да и не будет его еще долго-долго.
– Разрушили последний христианский храм, – разъяснил Миронег не высказанное Кириллом. – Сегодня ночью и разрушили. Сам Кирилл случайно спасся.
– Милостью Божией избежал мученической участи. Или же Господь посчитал меня, грешного, недостойным мученического венца!
Ужас исказил лицо священника, вспомнившего, очевидно, ночные страхи. Кирилл затих, помедлив немного, поднес дрожащей рукой ко рту глиняную чашу, до половины наполненную вином. Выпил, чувствуя не вкус, а только прохладу на губах.
– А ты доволен, язычник? – не удержался от вопроса Богумил.
– Отчего же? – Миронег взял кувшин, отлил себе и болгарину. Немного подумав, плеснул и в чашу священника. – Человеку свойственно чтить богов. Отрекаясь от веры, он тем самым отказывается и от самого себя. Мы же, как этот кувшин, пустота внутри – неуместна. Жители Тмутаракани изгоняют из своего города Христа, но я не уверен, что на смену придет что-то лучшее. Отец Кирилл успел поведать мне достаточно, чтобы стало ясно, что сбываются мои худшие предчувствия.
– Чую, что зло грядет! – пьяным фальцетом выкрикнул Кирилл и уронил голову на потемневшие доски стола.
Холодные ветра задули с юга, словно мир уже перевернулся.
Видели сову, белым днем охотящуюся за полевой мышью. Слышали у стен самого Чернигова вой подступивших вплотную к пересохшему по летней жаре крепостному рву волков. Передавали из уст в уста о не успокоившихся в своих домовинах мертвецах, питавшихся кровью живых.