"Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
– Кончак? – не поверил сам себе князь Всеволод.
– Хан в гости кличет. Просил простить, что гонец такой… неказистый.
Половец ухмылялся.
– Что с братом? Где он?
– Он должен получить такое же приглашение. – Ухмылка половца стала еще шире.
– А как ты собираешься провести моих людей через дикарей Гзака?
– О, это так просто!
Половец сделал широкий жест рукой, приглашая князя посмотреть вокруг. И Буй-Тур Всеволод увидел, как отшатнулись воины Гзака, завидев направленные на них наконечники копий, украшенные тонкими красными вымпелами. Знаком рода Шаруканидов. Знаком Кончака.
– Степь любит лебедей, – заметил половец и жестом пригласил князя следовать вперед.
За Буй-Туром потянулись курские кмети, усталые, пропыленные, окровавленные, но непобежденные. Пересохшие глотки не издавали ни единого слова в адрес оказавшегося обманутым в ожиданиях противника, но вид кметей говорил за себя. Нет зрелища обиднее, чем упущенная добыча, наверняка, как казалось, доступная. Брошен был последний взгляд на холм, где остались погибшие товарищи, сказаны про себя последние клятвы – вернуться и отомстить. Тем и опасны были курские кмети, что словам предпочитали дело, и от их взоров, оценивающих и недобро обещающих, отшатывались, как от шипения ядовитой змеи из травы, дикие половцы Гзака.
Князь трубечский Буй-Тур Всеволод вложил меч в ножны, сказал:
– Славно повоевали. Слава всем!
– Уррагх! – разомкнулись запекшиеся рты курян. – С нами Святая Неделя!
– Кто ты, спаситель? – спросил Всеволод. – Как звать-то тебя?
– Елдечюк, – ответил тот. – Я не из черных куманов, а из рода Бурчевичей. И у меня свой счет к Гзаку.
– Я в долгу перед тобой. Не за себя даже, за своих кметей. Благодарю!
Два всадника, наклонившись в седлах, пожали друг другу руки.
Все рушилось. Все пошло наперекосяк с того мгновения, когда погиб Свеневид и побежали прочь бродники. Самозваный хан Гзак в ярости грыз конец левого уса.
Кончак!
Как некстати он появился! Именно в то время, когда Гзак уже торжествовал победу. Победу, украденную теперь…
Кончак – вор! Гзак знал, что никогда, ежели не лишится ума, он не осмелится произнести эти слова вслух. Но думать-то ему нельзя запретить! Кончак – вор, он лишил предводителя диких половцев большого, нет, – огромного выкупа. Шутка ли – три князя и несколько десятков дружинников к ним в придачу.
Теперь же добыча уходит от него, гордо покачиваясь в седле. Это не князья и дружинники, это мешки серебра и связки мехов, это драгоценная посуда и табуны породистых коней уходят прочь. Будь проклята торопливость Кончака и трижды проклят тот, кто поднял куман в дальний переход для спасения русов!
Ничего, день еще не кончен. Гзак надеялся остаться в выигрыше, и никто, даже самый могущественный из ханов, не сможет помешать ему заработать. И без того узкие глаза предводителя диких половцев сжались в непроницаемые тонкие щели, скрыв недобрый блеск зла, проскользнувший в зрачках Гзака.
– Я буду говорить с вашим ханом!
Гзак произнес это, глядя не на воинов Кончака, но на боевые значки Шаруканидов. Хан, так считал Гзак, не должен унижаться до просьб, обращенных к простым воинам. Гзак не просил. Он высказал пожелание, и воины обязаны были его исполнить.
Гзак обрадовался, заметив, как сорвался с места гонец, споро погнавший коня к видневшемуся издали личному бунчуку Кончака. Послушание – изнанка покорности. Гзак нуждался в послушании, понимая, каким непростым будет разговор с Кончаком.
Смерть развела половцев на два лагеря. Смерть случившаяся и обошедшая – временно? – стороной. Смерть, скалящая стальные зубы наконечников копий и сабельных лезвий. Ощетинившаяся рогами ханских бунчуков. Ищущая прохлады, навеваемой трепетанием на ветру боевых вымпелов.
Войско хана Кончака, нежданно появившееся на поле битвы, не вступало в схватку. Воины-куманы просто вклинились между русами и дикими половцами, и те прекратили сражаться, одни из опасения случайно поразить союзника либо друга, другие… просто из опасения. Ибо – что опасней неминуемой смерти?! Сброд, собранный Гзаком, прекрасно понимал, когда лучше опустить оружие. Пес, проигравший единоборство, подставляет незащищенное брюхо победителю, тем и выживает – позором.
Хан Кончак вежливо поклонился, завидев Игоря Святославича и Буй-Тура Всеволода, но видно было, что взгляд его ищет иных гостей.
– Не беспокойся, – сказал князь Игорь, ближе подъехав к побратиму. – Твоя дочь – с мужем, а он скорее погибнет, чем даст ее в обиду.
– Где же они? – не сдержался хан.
И, как бы в ответ, один из солтанов ханской свиты воскликнул:
– Взгляни туда, великий хан!
Погоняя коней, из облака степной пыли вырвалось несколько всадников. Приближаясь к ханской ставке, один из всадников сорвал с головы шлем, бросил его в прибитую траву.
– Отец!
Хан Кончак спрыгнул с седла и подбежал к коню, на котором сидела его дочь, а теперь жена путивльского князя, прекрасная Гурандухт.
– Отец…
Гурандухт спешилась, обняла Кончака, уткнулась ему лицом в золотую застежку-фибулу, крепившую плащ на левом плече хана.
– Отец…
– Все будет хорошо…
Он говорил так дочери, когда в детстве ей снились плохие сны и, расстроенная и напуганная, она бежала через шатры, мимо костров с греющейся охраной в юрту отца.
В это время, словно желая подтвердить слова хана, появился и свадебный обоз, окруженный со всех сторон настороженной охраной из русских дружинников и половцев Кончака. У первых веж ехал князь путивльский Владимир. Увидев отца и дядю, он улыбнулся, искренне и облегченно.
Впервые за этот день.
Затем он заметил скрытых за скоплением всадников Кончака с дочерью и тоже спешился. Подойдя на расстояние шага к хану, он услышал, как Гурандухт спросила:
– Отец, ты ведь знаком с моим мужем?
– Здрав будь, зять. – Кончак мягко отстранил дочь и протянул руки к князю. – Дай обнять тебя!
Кончак уже знал, как достойно вел себя муж его дочери во время битвы. И мог не стыдиться, но гордиться зятем.
– Уррагх! – закричали куманы и русичи.
Дикие половцы Гзака молчали.
* * *– Здесь наши пути расходятся, – сказал ковуй Беловод Просович. – И не желаю скрывать, что мне это нравится, лекарь.
Миронег молчал, словно не замечая нарочитой грубости ковуя.
– А что ты, болгарин? – продолжил Беловод. – Со мной дальше или же с… этим?
– Моя дорога не мной определяется, – ответил Богумил. – Идти мне на юг, так сказано, и так будет.
– Была бы честь предложена, – развел руками ковуй. – Тогда – прощайте!
– Не прощайся без нужды, – проговорил Миронег. – Накликаешь беду.
– Большей уже не накликаю, – заметил Беловод. – Некуда уже – больше! Ты не согласен… колдун?
– Здрав будь, – серьезно сказал Миронег и повернул коня прочь.
На юг, куда его так не хотели пускать боги. Где предсказана была его смерть.
Туда, куда ему нельзя было ехать и куда он был ехать обязан. Если, конечно, желал сохранить хотя бы остатки независимости и не стать куклой для божественных забав.
Болгарин держался за его спиной, предпочитая общество языческого колдуна перспективе одиночного путешествия через Степь.
* * *– Здрав будь, хан.
– Благодарю, Гзак.
Гзак поморщился, показав, что оценил ответ. Кончак, как и обычно, не посчитал нужным назвать Гзака присвоенным титулом. Горд был потомок Шарукана и не желал снисходить к низкорожденным. Но сегодня Гзак рассчитывал посчитаться с ханом Черной Кумании за все: за гордыню, за пренебрежение, за богатство и славу.
Большой долг был за Кончаком, и проценты на него накопились немалые, много больше, чем разрешал давний Мономахов «Устав».
– Я жду объяснений, Гзак. Что делают твои воины на моей земле?
Снова гордыня. Так, с места в карьер, словно на ристалище, разговора не начинают. Гзак был уверен в этом. Что до Кончака – он открылся для удара, так тому и бывать!