"Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Первый удар пришелся по вежам Кобяка. Половцы, признаться, несколько опешили от происходившего, а Кобяк опасался ловушки. Легковооруженные половецкие разъезды осыпали киевлян половодьем стрел. Дружинники князя Мстислава, кони которых и так с трудом переносили жару и тяжесть наездника в доспехах, часто не в состоянии были увернуться и падали, заливая тоскующую по влаге землю своей кровью.
Вторая волна стрел встретила киевские полки уже у половецких веж. Лучники, скрытые ободьями гигантских колес, были незаметны для противника, а войлочные навесы предохраняли как от солнца, так и от случайных стрел. Мстислав Трепольский что-то кричал, пытаясь сохранить контроль над своим войском, но все было уже бессмысленно. Войска не было, на его месте оказалось стадо, ведомое на бойню.
Мясниками стать подрядились подоспевшие дружинники Игоря. Удар с фланга смял тех, кто еще пытался сопротивляться, и началось бегство. Дружинники Игоря и половцы Кобяка убрали мечи и сабли и сняли с седел арканы.
В плен угодило почти две сотни человек.
И, как мухи на навоз, в половецкий лагерь тотчас потянулись арабы-работорговцы, а только за ними – киевляне, для выкупа попавших в беду домочадцев. Особое веселье у победителей вызывали сцены, когда родные пленника начинали торговаться с работорговцами, желавшими заполучить хороший товар на рынки Дамаска и Багдада.
После того как известие о поражении Мстислава достигло Киева, в городе началась паника. Об обороне думали мало, в основном о бегстве. Первыми, разумеется, сбежали наиболее родовитые и богатые, кто в загородные вотчины, кто в Белгород, к Рюрику.
Но трусами все же оказались не все. Тысяцкий князя Мстислава Лазарь носился на взмыленном от жары и долгой скачки коне по лугам у Вышгорода, собирая с помощью плети и поминания чьей-то матери остатки разбитых полков. Мелькали в потоке беглецов золоченые шлемы воевод, слышались надрывные до отчаяния приказы остановить коней. Удивительно, но это факт, зафиксированный в летописях, – ни один из Мономашичей не остался со своей дружиной. Кто панически бежал по примеру Мстислава, кто приказал закрывать ворота и не пустил возвращавшиеся остатки войска.
Только темнота, такая поздняя в середине лета, остановила охоту на людей и спасла остатки Мстиславова войска. На стенах Вышгорода этой ночью не зажигали светильники. Замок словно обезлюдел, только стоны раненых, разносившиеся далеко по днепровскому берегу, заставляли поверить в иное.
Зато в лагере Ольговичей ночь так и не наступила, испугавшись огня многочисленных костров и факелов. Распаленные схваткой и победой русские и половцы праздновали, что остались живы. Князь Игорь и половецкие ханы приказали выкатить бочки с брагой и хмельной медовухой.
Гуляй, воин, кто знает, доведется ли еще!
Тем вечером Игорь гостил у Кончака. Хан Кобяк на радостях упился со своими лукоморцами и был с почтением закутан подданными в самаркандский шерстяной ковер и оставлен в юрте потеть и трезветь. Перед юртой Кончака горел большой костер, рядом с которым телохранители хана щедро угощали гридней князя Игоря. Небрежно брошенные на землю трофейные плащи были уставлены глиняными чашами с вареным мясом и кувшинами с кумысом и вином, тоже явно отбитым у врага. Удивительно, почему на любой войне так – бьются одни, грабят другие, думал Игорь. Справедливо ли это?
Подвыпившие телохранители затянули песню. Сюжет был незатейлив. В захваченном городе молодая красивая девушка бежит от воина и размышляет, не слишком ли она быстра. Воин, понятно, наддает, догоняет, на чем, собственно, песня и кончалась, поскольку размышлять девушке стало просто не о чем. В песне мешались русские и тюркские слова, поэтому никто не мешал горланить наиболее забористые места всем вместе и к полному удовольствию.
После песни, как положено при хорошей попойке, начались пляски. Мы с вами, дорогие читатели, знаем, как пляшут половцы; смотрели, смотрели гениальное творение Бородина, разглядывали сценические эскизы Рериха! Однако и композитор, и художник, окажись они в половецком лагере той ночью, вряд ли бы узнали своих героев. Под однообразные и не очень музыкальные звуки, извлекаемые пьяными музыкантами из сопелей – представляете, какой звук могли издавать трубы с таким названием? – и гуслей, еще державшиеся на ногах воины пытались пройти по кругу вприсядку, регулярно заваливаясь на хохочущих зевак. Больше всего это напоминало второй или третий день богатой деревенской свадьбы. Кончак и Игорь не отказали себе в удовольствии сплясать в вопящем от радости воинском круге. Но ужинать хан зазвал князя Игоря к себе в юрту, чтобы хоть как-то оградить гостя от братания с перепившимися подданными.
Внутри юрты было прохладно. Игорь в очередной раз подивился, отчего толстые пластины войлока, раскалившиеся за день на солнце, не превратили жилище Кончака в жаровню. Хан радушно указал на устланные шелковыми тканями ковры, где вышколенная прислуга расставила посуду с едой и питьем. Несложно было заметить стилевое единство сервировки; Кончак похвалялся, и заслуженно при этом, что у него собрана богатейшая коллекция фарфора из Поднебесной Империи, когда кипенно-белого, когда болотного оттенка, но всегда простых и ясных форм, простых не от примитивизма, а от изящества.
– Садись, князь, не побрезгуй угощением и приемом. В условиях похода, извини, лучше принять не могу.
Игорь покосился на Кончака, не иронизирует ли тот часом, но степняк был серьезен.
– Такой победой стоит гордиться особо. Она не готовилась специально, значит, сам Тэнгри-Небо послал ее нам, – продолжил хан. – А для тебя все это как будто не в радость.
– Не люблю легких побед. Так не бывает. За всем этим придет расплата, и я не знаю, не будет ли слишком высока дань судьбы. Войско вышло из подчинения, и остается только молиться, чтобы не произошло перемены к худшему. Если в Киеве остался хоть кто-то не потерявший головы, все еще может…
Игорь не договорил. Сложенными в щепоть пальцами левой руки он провел круг у лица, словно отгоняя злое видение.
– А кому молиться? – заинтересовался уже захмелевший хан. – Я говорил с вашими монахами. Умны. Это хорошо. Злы. Это тоже неплохо.
Кончак залился тихим смехом, пригубил из золотого ромейского кубка вино и продолжил:
– Видел бы ты, как один из них орал на нашего шамана, тоже засмеялся бы. Так вот. Объясни мне, князь, как это возможно, что такие злые шаманы служат доброму Богу, призывавшему, если я правильно его понял, не убивать?
– Кого понял?
– Бога.
В глазах Кончака плескались хмель и любопытство. Христианский Бог был для него так же конкретен, как и боги половцев – Небо, Солнце и прочие.
Хан продолжал говорить, явно не рассчитывая на собеседника, просто желая выплеснуть то, что не находило у него объяснения.
– И поясни мне еще, о чем ты хочешь молиться? О закреплении победы? Тогда твой Бог одобрит ту резню, которую мы сегодня устроили. Тогда он злодей и обманщик. Или ты хочешь пожелать милости нашим врагам? Представь, Бог тебя услышал. Тогда князь Рюрик, а то и Давыд, излечившись от своей трусости – чего только Бог не исправит, – нападут на наших упившихся вояк и перережут их так же легко, как волк обитателей овчарни. А это опять кровь! Может ли Бог быть добрым, ответь мне, князь?
Игорь хотел продолжить разговор, во хмелю часто тянет на философию, но помешал шум в лагере Кобяка. Там кричали люди, много людей, и с каждым мгновением крик становился все громче и обреченнее. Воин может так кричать только перед смертью, да и то если страх выше стыда и гордости. А лукоморцы Кобяка были мужественным и гордым народом.
– Вот и поговорили, – с обидой сказал разом протрезвевший Игорь и вышел из юрты. У догорающего костра гридни седлали коней, а особо шустрые уже сидели в седлах. Игорю подвели арабского скакуна, ухоженного, лоснящегося, безумно красивого, но годного лишь для парадных выездов. С ранней осени до поздней весны жеребец стоял в конюшне, укутанный шерстяными платками, и непрерывно чихал, протестуя против непривычного ему холода. Князь взглянул в глаза коню, тот на удивление не отвернулся и даже вывернул губы в улыбке.