Когда родилась Луна (ЛП)

У-Р-О-Д.
Ну, думаю, тут все понятно.
Ветер начинает дуть с режущей силой, свистит за углами, поднимает мою вуаль.
Обнажает меня.
Я не утруждаю себя попытками прикрыться, гадая, нравится ли ему попрежнему мой голос.
Цвет моего платья.
Жалеет ли он о том, что преследовал меня, пытался прижать к стене.
Его грудь подрагивает в такт маниакальному хихиканью Клод, он практически висит на руке, пригвожденной к стене, а драгоценное дыхание со скрипом вырывается из его горла.
  
― Игнос начал разговаривать с твоей дочерью, ты знал?
Его лицо искажается, демонстрируя глубокие складки агонии, пока его ботинки скребут залитый кровью снег.
― Ее вывезли из города вместе с остальными членами твоей семьи сразу после того, как твоя связанная рассказала нам все, что нужно знать, чтобы пресечь твои гребаные операции и освободить этих детей.
Отвезти их в безопасное место, где они смогут снова научиться быть детьми.
Я повторяю удушающую мелодию Клод, а она носится вокруг меня с бешеной скоростью, превращая мои волосы в черное облако, в то время как лицо Тарика синеет.
Потом наливается фиолетовым.
― Каково это, когда тебя обнуляют, Тарик?
Его глаза, теперь уже налитые кровью, впиваются в мочку моего уха. Того самого, которое должно быть украшено прозрачной бусиной в знак моей способности слышать постоянно меняющуюся, буйную песню Клод. На мой взгляд, это лишь сделает очевидным, что я ― угроза воинственному обществу Сумрака.
К черту их систему.
― Каково это ― страдать от рук того, кто «ниже» тебя?
Все еще прижимая к горлу искалеченную руку, он выдавливает из себя одно-единственное слово:
― Милосердия.
Всепоглощающая ярость вспыхивает в моем позвоночнике, лижет ребра, наполняет мое холодное черное сердце.
Интересно, сколько раз дети, сражавшиеся в его смертельной яме, молили о том же самом? Сколько раз его сын произносил это слово, глядя на мужчину, который должен был оберегать его.
Защищать его.
Интересно, сколько раз надежда умирала в его маленькой груди, прежде чем он уговорил свою Маху найти нас. Освободиться от невидимых оков Тарика.
Слишком много.
― Твоя семья передает тебе привет, ― усмехаюсь я, а затем вонзаю клинок в его горло.
ГЛАВА 4
Кровь Тарика брызжет на снег, струйками вырываясь из глубокой раны.
Я лезу в карман и надеваю кольцо.
Грохот, бьющий по барабанным перепонкам, стихает, оставляя только естественные звуки Клод, визжащей в подворотнях, без ее маниакального смеха и режущей слух песни.
Я поворачиваю голову из стороны в сторону, поводя плечами, и радуясь, что железо способно нейтрализовать ее действие. Если сосредоточиться, я могу сама заглушить ее, но это требует усилий, а когда я сплю, моя бдительность ослабевает. Клод великолепна и все такое, но не тогда, когда тебя будит ее визг посреди сна. А она ужасно громкая. Настолько, что хочется заткнуть уши, хотя я бы не осмелилась.
Не хочу навлечь на себя ее гнев.
Говорят, чем громче кто-то слышит песни стихий, тем сильнее связь, тем больше силы он может извлечь, изучая их язык и произнося слова. Это и благословение, и проклятие, когда речь заходит о дикой богине воздуха, ведь ее визг может быть достаточно резким, чтобы распороть кожу. Нет ничего хуже, чем чувствовать, что твой мозг разрезают на мелкие кусочки.
Я поправляю вуаль, скрывая нижнюю половину лица, двигаюсь к входу в ветровой тоннель и выглядываю наружу, осматривая незаметную дорожку, прочерченную в стене как канавка. Убеждаюсь, что мой сталкер в плаще не появился, чтобы поиграть в игру «поймай железное лезвие между ребер».
Не заметив ни его, ни кого-либо еще, я делаю шаг вперед и бросаю взгляд на Ров далеко внизу. Снежные вихри переплетаются со скоплениями светящихся мотыльков, но я не вижу никакого движения, как и на лестнице подо мной. Как и на той, что ниже.
Я смотрю через широкий провал на параллельную стену и не вижу никого ни на северной стороне, ни на близлежащих мостах, протянувшихся через Ров. Приятный сюрприз.
Я отхожу от края и поворачиваюсь, мои шаги отдаются эхом, когда я возвращаюсь к трупу Тарика, все еще висящему на руке, прибитой к стене, его голова свешивается набок. Я извлекаю свой клинок из камня, и его тело превращается в дымящуюся кровавую кучу.
Взглянув на свое платье, я прищелкиваю языком от вида брызг крови, которые местами окрашивают его в более темный цвет. Я надеялась, что в этот раз все пройдет чисто. Каждый раз. Но этого никогда не случается.
Я расстегиваю верхнюю пуговицу на юбке, отрываю верхний слой от лифа и стягиваю запачканную кровью ткань, обнаруживая под ней идеальную копию, а испорченный слой сворачиваю и бросаю в мусоропровод, проложенный в стене. Один из многих мусоропроводов, разбросанных по городу, которые уходят под уровень земли, через несколько уровней Подземного города и попадают в логово взрослого бархатного трогга, который питается отбросами Гора.
Я наклоняю голову, оценивая расстояние между Тариком и желобом, и решаю, что, пожалуй, слишком высоко, чтобы затаскивать его туда. Лучше просто вытолкнуть его через отверстие в стене, чтобы его могли разорвать многочисленные хищники, рожденные Тенью.
Вздохнув, я смотрю на его обмякшее тело и представляю себе мир без тех, кто любит присваивать блестящие вещи, а потом выкидывать их сломанными.
― Представь себе, ― бормочу я, приседая, чтобы вытереть лезвия о его штаны, прежде чем убрать их.
Просто… представь.
Я качаю головой, обхватываю Тарика за лодыжки и тяну его со всей силой своих горящих от напряжения бедер, благодарная за то, что мы дошли почти до конца, прежде чем он напал. Когда я тащу его к краю, ветер проносится по тоннелю с такой силой, что подталкивает его, и это вызывает у меня улыбку.
Клод ― такая сумасшедшая, злобная сучка.
Я люблю ее.
Я подтаскиваю Тарика так близко к краю, что его рука свисает, затем вытираю руки о его рубашку, приседаю за ним и всем весом наваливаюсь на тело, зацепившись за камень, когда он выскальзывает из моей хватки. Наклонившись вперед, я наблюдаю, как он падает на скалистое основание стены, расположенное далеко внизу…
Он натыкается на кусок камня, который вспарывает его живот, и я жалею, что не оставила его в живых, чтобы он мог это почувствовать.
Проклятье.
Упущенная возможность.
Встав, я носком ботинка соскребаю кровавое пятно снега в кучу и сбрасываю ее за стену.
Захватив мешок с рукой Тарика, я иду по ветровому тоннелю, останавливаюсь перед входом, и мой взгляд натыкается на клочок пергамента, приклеенному к стене.
Я подхожу ближе и, прищурившись, смотрю на текст.
Украли детей?
Используем их способности в собственных политических целях?
― Что за дерьмо спангла.
И Корона больше не угрожает тем, кто с нами сотрудничает, а предлагает щедрую приманку, от которой невозможно отказаться. Особенно для бездомных, тех, кто работает в шахтах и живет на несколько мешочков кровавого камня за фазу.
Это меняет дело…
Зарычав, я срываю этот дерьмовый пергамент и сминаю его, уже сворачивая за угол, когда врезаюсь во что-то твердое. Крепкая рука обхватывает мое запястье, поддерживая меня. То самое запястье, которое прикреплено к руке, в данный момент сжимающей смятый кусок пергамента,
предлагающий солидное вознаграждение за… ну… Меня.
Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда ветер откидывает капюшон загадочного мужчины из «Голодной лощины».
Мое сердце замирает, дыхание сбивается. Впервые с тех пор, как Фэллон научила меня говорить, я не нахожу слов.