Тот самый сантехник. Трилогия (СИ)

Борю совсем к автобусу прижали, затем на ступеньки задом упал, а она всё напирает и напирает.
«Волнуется. Отвечать надо», — напомнил внутренний голос.
— А кто сейчас номера на память помнит? — возмутился Боря. — Человечество глупым стало совсем с современными гаджетами, я свой номер с трудом помню.
Но тут Дашка совсем близко стала. Зажмурился Боря, предчувствуя обилие пиздюлин. Но придавили грудью крепок. А затем он бы… поцелован.
Глаза открыл Боря, а она сверху на него по ступенькам залезла. Дверь закрылась. Там орут, главное. А внутри салона уже пусто. Эвакуировались все. Даже водитель отлить вышел.
«Это не по-пацански!» — закричал внутренний голос: «Она тебе не игрушка! Отдал корешу — терпи! Сам виноват. Дурак ты, конечно. Мог бы такую семью создать — закачаешься».
Боря и рад бы согласиться, а потом возразить. Сказать своё решительное нет попыткам всё вернуть. Нельзя взад отмотать.
Только горячо вдруг внутри стало. И всё равно уже, что к полу прижали. Над ним только дыхание прерывистое и губы столько, словно последний мужчина на Земле остался.
Кто дорвался — тот и права!
Боря шире в штанах стал. Но тут внутренний голос вдруг как ляпнет:
«Ну что ты за человек?».
И, главное, тоном учительницы начальных классов. Той, старой, советской закалки. И так сразу стыдно стало. Что отпихнули руки спортсменку сиськастую. И голосом, полным вселенской тоски, сказал Глобальный:
— Даш… давай домой, а? Завтра тебе Стасяна верну в целости и сохранности.
— Да какой Стасян! — рявкнула она, а затем затихла. — Ты дурак совсем?!
За щёки себя взяла, вздохнула, в себя приходя. И тихо добавила.
— А ты чего с ним не работаешь?
— А я на другом объекте.
— Это каком же?
— Семьдесят второй дом, первый подъезд.
— А квартира?
— Так все квартиры… но завтра, — припомнил Боря и на всякий случай добавил. — Но в форме там никто не ходит… проверять будешь?
Взвыла Дашка от глупости мужской, да солидарности надуманной. Из автобуса выскочила. И как давай всех в него загонять без громкоговорителя.
На эмоциях он ей не нужен совсем. Глубинное задели, остро-женского коснулись.
Взыграло.
Боря только в себя пришёл, подушку одинокую в упаковке продавца к груди прижимая, а автобус уже всех качков погрузил и во тьму укатил. Грустно даже стало немного. Только губы горели. Как будто человек что-то сказать ему через поцелуй хотел, за член поглаживая.
Но что?
Убедившись, что кровь вернулась в головной мозг, Глобальный по ступенькам ко входу в участок поднялся и постучался.
— Ну чего тебе ещё, Глобальный? — показался на входе участковый.
«Вроде только недавно душа в душу сладости обсуждали. А снова какой-то отдалённый… Или отдалившийся?», — добавил внутренний голос, что под вечер сбоить начал.
Выспаться бы снова недельку и жизнь в порядок придёт. Так не же — суета жизненная. Всё куда-то стремится, хочет всякого.
И Боря не нашёл ничего лучшего, чем спросить:
— А можно у вас переночевать?
Хромов выдыхал около минуты от такой наглости, а затем снова сплюнул. Фигурально. И подушку рывком забрал.
Если нет у человека мозгов — то беречь нечего.
Рукой только в сторону обратной дороги показал и добавил в спину напутственное слово. Что-то подсказывало Борису, что значит оно — «нет».
«Обидно, чая так и не попили», — возмутился внутренний голос, пока ноги ступеньки пересчитали и руки брелок от автомобиля достали.
Сел Боря за руль. Вздохнул заметно короче. А как включилась и голова, ржать начал дико. Истерика просочилась. Такое может случиться только с ним. Кто в тюрячку сам просится?
Отсмеялся, слёзы смахнул, ключ провернул и к Степанычу собрался. Но краем глаза на часы скосил — за полночь давно.
«Спит старик. Чего тревожить?» — добавил внутренний голос, что после полуночи теперь и за совесть отрабатывал.
На заднее сиденье посмотрел. Можно и тут заночевать. Но подушку забрали. За новой не съездить. В городе из круглосуточного сервиса только грузчики. Магазин закрыт давно.
Вспомнив о ключах Яны, повёл автомобиль к дому Антона. Но руки как сами рулить начали. Очнулся у спорткомплекса Юность. Припарковался у входа почти.
 
Присмотрелся. Горит огонёк на втором этаже. Не спит хозяйка. Если накричалась уже на качков и по домам разогнала, может и чая налить.
— Дашка, ты вообще дома то вообще бываешь? — пробурчал Боря, ключи от квартиры Яны в бардачок выкладывая.
Конечно, всегда можно вернуться, забрать и удалиться. Но так здесь хотелось остаться.
«Попытка — не пытка», — подсказал внутренний голос.
Боря решительно автомобиль на сигнализацию поставил, встал перед окном и давай телефоном махать. Светится тот, мелькает. А чтобы лучше видели, звонок поставил к «Дарья, спортзал».
Где-то по ту сторону окна в чувства приведёт. А не приведёт, так и не надо. Всё-таки не по-пацански у чужих девушек ночевать.
В окне действительно вскоре мелькнуло лицо бледное. А затем дверь центральную отворила дама заплаканная, с косами расплетёнными.
Внешне держится, а в душе — тоска. И глаза с грустинкой. За один такой взгляд хочется обнять и напечь оладушков. Но это ещё за мукой с яйцами в магазин ехать. А сам едва на ногах стоит.
— Ну чего тебе, Боря? — устало обронила она, за последние сутки как полгода от жизни отмотав.
Возможно, и килограмм-другой от нервов потеряла. Но на весы её Глобальный не ставил. И точно утверждать не мог.
Только руку к груди прислонил ночной гость, голову чуть склонил и пробормотал в ответ:
— Долгий был день… устал я чего-то. Может… переночуем вместе?
Дашка застыла. Ни движения. Возможно, рядом пролетело бы перекати-поле, но дождь был против. Только капли били по спортивной шапке Бориса и стекали по вискам. И главное — эротично по щеке течёт. Словно плачет.
— Боря, как Земля то тебя держит? — не выдержала этой картины дольше минуты Дашка и дверь распахнула. — Заходи уже!
Боря и зашёл, не видя под собой земли. Дождь по одежде течёт. Кроссовки мокрые. В душе чёрте что, но пока вроде никто не насрал. Только потом от него несёт. Луком пахнет.
— Можно я в душевую?
— Можно, — ответила Дашка и спросила. — Тебе что ли машину вернули? Как добрался?
— Нет… новую нашёл.
— Что значит, нашёл?
— Карма, — со знанием дела ответил Борис и начал раздеваться ещё до подхода в душевую.
Только горячая вода в темечко может привести в чувство. А ещё на плечи. И в спину напор посильнее сделать. И… поясницы коснулась рука.
«Слава богу, женская!», — успел только подумать Боря, повернулся и в объятьях кудрявой нимфы оказался.
«Так ты — кудрявая!» — восхитился мужчина одними глазами. Но выразилось это почему-то выпуклостью спереди вместо слов.
«Не по-пацански», — всё ещё шептал едва слышно внутренний голос: «Не по-па-ца…».
Горячая вода глушила мысли, смывала грехи и отодвигала мысли о последствиях на следующий день.
«Когда же я всё-таки высплюсь?» — подумал Боря и отключил мыслительный процесс, отдавшись на волю течения.
Где-то на скамейке, с кружкой чая в руке и полным ртом овсяного печенья с шоколадной крошкой, принялся икать один заключённый под стражу крановщик. Капитан, заметив это дело, гантель погнутую отобрал, Сомова с Кишинидзе с телефонами наперевес из камеры выгнал. Один мобильную видеокамеру в зубы взял, коротко поаплодировав. Другой добавил:
— Ну даёт. Талант! на Зоне не пропадёт.
Капитан брови сомкнул на переносице.
— Ляпнул, не подумал, — тут же добавил старлей и чуть склонился к заключённому. — Моё почтение, маэстро.
Хромов следом сам вышел, решётку на замок закрыл, свет выключил. Но вскоре в отдалённом свете коридора вернулся. С подушкой подмышкой. Сунул между решёток, пробормотав:
— Держи, тебе Боря передал… Ты это… чехол только не снимай. Утром надо будет спрятать. Разбужу пораньше.
Стасян кивнул с пониманием. «опять аванс». Отдал опустевшую в три глотка кружку, обнял подушку и устало прилёг на скамейку.