Все ради любви

Они свернули на подъездную дорожку и остановились перед особняком Хейнзов. «Интересно, — вдруг подумала Лорен, — а зачем семье из трех человек столько пустующего пространства в доме?»
Дэвид выключил двигатель и повернулся к ней:
— Ну, ты готова?
— Нет.
— Хочешь, отложим?
— Ни за что. — Лорен выбралась из машины и пошла к дому.
На полпути ее догнал Дэвид и взял за руку. Его прикосновение немного уняло владевший ею страх.
На ступеньках они на мгновение замерли, поток Дэвид открыл дверь, и они вошли.
В доме, как и всегда, было тихо. Лорен невольно подумала о том, что в доме Десариа никогда не бывает такой тишины.
— Мам, пап! — позвал Дэвид, когда они прошли в гостиную.
Через минуту в комнате появилась миссис Хейнз, одетая в белое платье из тонкой шерсти. Ее рыжеватые волосы были собраны в пучок. Лорен заметила, что с их предыдущей встречи она похудела и постарела. Впрочем, теперь Лорен не удивилась этому — она уже убедилась в том, с какой неумолимостью переживания накладывают свой отпечаток на лица людей.
— Здравствуйте, миссис Хейнз, — сказала Лорен, делая шаг вперед.
Миссис Хейнз с печальной улыбкой смотрела на нее:
— Здравствуй, Лорен. Как ты себя чувствуешь?
— Замечательно.
— Спасибо, что согласилась приехать. Дэвид рассказывал, что тебе сейчас нелегко.
Дэвид стиснул ее руку. Лорен чувствовала, что сейчас самое время что-то сказать, возможно, даже обозначить свою позицию, но слова не шли у нее с языка, и поэтому она лишь кивнула.
В гостиную вошел мистер Хейнз. В темно-синем двубортном костюме и бледно-желтой рубашке он выглядел именно так, как должен выглядеть делец, привыкший властвовать в совете директоров. Его сопровождал грузный мужчина в черном костюме.
— Здравствуй, Лорен, — сказал мистер Хейнз, даже не утруждая себя улыбкой. На сына он не взглянул. — Хочу представить тебе Стюарта Филлипса. Он известный адвокат, который специализируется на усыновлении.
Как только это страшное слово было произнесено вслух, Лорен расплакалась. Миссис Хейнз поспешила подать ей носовой платок и принялась успокаивать, шепча, что все в порядке.
Но все было не в порядке.
Лорен вытерла глаза и буркнула «Извините». Все начали рассаживаться в кресла и на диван, обитые кремовой кожей, и на несколько мгновений повисла неловкая тишина. Наконец адвокат заговорил. Лорен слушала его, во всяком случае, пыталась, но ее сердце так бешено стучало, что она никак не могла сосредоточиться на его словах. До нее доносились лишь обрывки фраз: «наилучшее решение для ребенка», «другая семья/другая мать», «лучше справятся с родительскими обязанностями», «прекращение прав», «сейчас для вас важнее учеба», «слишком юны».
Когда адвокат изложил все, что собирался сказать, он откинулся на спинку кресла и облегченно улыбнулся, как школьник, закончивший отвечать урок.
— Итак, Лорен, какие будут вопросы?
Она обвела взглядом комнату. Миссис Хейнз еле сдерживала слезы, Дэвид, белый как полотно, нервно ерзал на месте, мистер Хейнз нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотнику кресла.
— Вы все считаете, что мне следует поступить именно так, — медленно произнесла Лорен.
— Вы еще слишком молоды, чтобы стать родителями, — строго сказал мистер Хейнз. — Какой из Дэвида отец: он забывает кормить собаку и застилать свою постель!
Миссис Хейнз бросила на мужа осуждающий взгляд и улыбнулась Лорен. Ее улыбка была сочувственной.
— В этой ситуации нет легких решений, Лорен. И мы все это знаем. Но вы с Дэвидом достойны успешной жизни, яркого будущего. Вы заслужили свой шанс и можете добиться многого в жизни. Воспитание ребенка — это тяжелая работа. И вы должны думать не только о себе, но и о ребенке. Вам же наверняка захочется, чтобы перед ним были открыты все дороги. Но что вы сможете ему дать? Я пыталась обсудить это с твоей мамой, звонила ей несколько раз, но она так и не перезвонила мне.
— Поверьте мне, юная барышня, — включился в разговор адвокат, — есть множество прекрасных пар, которые будут любить вашего ребенка.
 
— Вот именно, моего ребенка, — произнесла Лорен так тихо, что все подались вперед, чтобы расслышать ее слова. — В этом все дело. Это мой ребенок. — Она повернулась к Дэвиду: — Наш.
Дэвид не шевельнулся и не отвел глаза. Тот, кто плохо знал его, назвал бы его безучастным, но Лорен, которая всем сердцем любила его, увидела, как изменился его взгляд. В нем отразилось глубочайшее разочарование, и он весь как бы съежился.
— Ладно, — сказал он, словно отвечая на вопрос.
Лорен поняла, что он принял ее сторону, поддержал ее выбор. Но еще она поняла и другое: он делает это без малейшего желания. Ему это не нужно, ребенок для него — случайность, досадная оплошность. Если бы решать предстояло ему, он бы без промедления подписал все бумаги, отдал бы ребенка чужим людям и забыл бы о нем.
Но решать предстоит ей, и от этого выбора зависит и его жизнь, и ее собственная. И жизнь ребенка.
Лорен глубоко вздохнула. Она должна принять правильное решение. Если она любит Дэвида, она должна освободить его от всех проблем. При мысли, что ей предстоит расстаться с ним, Лорен парализовал страх.
Лорен обвела взглядом комнату. Видя, с каким нетерпением все ждут от нее нужного им ответа, она почувствовала себя побежденной.
— Я подумаю над этим, — сказала она.
Дэвид тут же засиял улыбкой, и от этого ей стало еще горше.
— Так, — произнесла Энджи, входя в гостиную, — ты слышишь таймер на духовке?
— Он пищит, — ответила Лорен, подтягивая колени к груди. Она сидела на полу перед камином.
— Да, пищит, а знаешь почему?
— Ужин готов?
Энджи закатила глаза.
— Я понимаю, что я не лучшая повариха в мире, но даже я знаю, что в одиннадцать утра ужин готовиться в духовке не может.
— Ой! И правда. — Лорен принялась разглядывать свои ногти — она обкусала их почти до мяса.
Энджи опустилась перед ней на колени.
— Что-то уж больно долго ты хандришь. На прошлой неделе я заказала на дом твою любимую пиццу, чтобы отпраздновать окончание школы, а ты к ней даже не притронулась. А вчера ты пошла спать в семь вечера. Все это время я ждала, когда же ты все мне расскажешь, но…
— Пойду убирать свою комнату. — Лорен собралась встать.
Энджи удержала ее:
— Солнышко, в твоей комнате идеальная чистота. В последние дни ты только и делаешь, что драишь ее. А еще сидишь над учебниками и спишь. Тебя ничего не интересует. Что происходит?
— Я не могу об этом говорить.
— Значит, дело в ребенке.
Лорен заметила, как дрогнул голос Энджи, когда она произнесла слово «ребенок».
— Я не хочу говорить с тобой об этом.
— Знаю, — вздохнула Энджи. — И знаю почему. Но ты зря опасаешься, что я рассыплюсь на кусочки. Я уже не такая хрупкая и нежная.
— А твои сестры говорят, что именно такая.
— Мои сестры слишком много болтают.
Лорен подняла на нее взгляд. Энджи смотрела на нее с такой любовью и тревогой, что у девочки тут же развязался язык.
— Как ты это пережила? Ну, то есть смерть Софи.
Энджи опешила.
— Ого. Никто никогда не задавал мне этот вопрос напрямик, в лоб.
— Прости. Я зря…
— Нет, мы же друзья. Мы можем говорить обо всем.
Энджи села рядом с Лорен и обняла ее. Она ощутила, как давняя печаль, которую ей с таким трудом удалось затолкать поглубже, снова поднимается на поверхность и стискивает грудь. Вернулась прежняя боль.
Обе молча смотрели на огонь, прежде чем Энджи уточнила:
— Ты хочешь знать, как жить с разбитым сердцем?
— Да. Наверное.
Так как воспоминания все же пробудились, Энджи ничего не оставалось, как дать им волю.
— Я тебе рассказывала, что я успела подержать ее на руках? Она была такой крохотной. И такой спокойной. Когда она умерла, я не переставая плакала. Я страшно по ней скучала. И от этой тоски я превратилась в ту, которой стала, а потом Конлан ушел от меня. Я вернулась домой, и тут произошло одно замечательное событие.