Обреченное начало

— Ушел в лес, — сказала сестра Клотильда усталым голосом. — Ему не хочется сейчас находиться здесь.
— Тогда мы сможем спокойно поболтать, — сказала настоятельница.
Она скрестила руки и поднялась. Подошла к девушке, стоявшей спиной к ней, против света.
— Иди, сядь рядом со мной, — сказала она ей. — Тебя будет лучше видно.
Сестра Клотильда повернулась, посмотрела прямо в лицо настоятельнице. Та впервые заметила, как она красива, какие глубокие у нее глаза.
— А может быть, мы сначала пообедаем? — сказала девушка с вьющимися волосами. — Можем поговорить завтра. Вы, должно быть, страшно устали после такого путешествия.
— Я устала, — сказала настоятельница, — да, устала и чувствую себя отвратительно, но хочу, чтобы сегодня же вечером все определилось. Завтра я увезу тебя и увезу его. Есть поезд около двенадцати дня. В любом случае, я не могу отсутствовать долго. Вот так. Ты должна понять меня и послушаться.
— Не могу.
— Нет, можешь! — сказала настоятельница, обняв ее за плечи. — Ты слышишь, другого выхода нет. Только этот поезд, и на нем мы уедем втроем, он — к родителям, ты — к нам.
Затем она захотела подняться наверх. Спросила, где комната Дени.
— У нас общая комната, — сказала девушка.
Настоятельница открыла дверь их комнаты. До сих пор она сдерживалась, но, увидев кровать, на глазах изменилась — словно бы ссохлась, сгорбилась, постарела. Она повернулась к сестре Клотильде и в отчаянии подняла руку, чтобы дать ей пощечину, но девушка удержала ее, схватив за запястье.
— Умоляю вас, — сказала сестра Клотильда. — Я вас умоляю.
Настоятельница втолкнула ее в комнату. Сестра Клотильда села на кровать и заплакала. После долгого молчания настоятельница подошла к ней и сказала:
— Перестань, это не поможет. Посмотри на меня.
Сестра Клотильда подняла голову и посмотрела на нее.
— Это началось уже в пансионе?
— Да.
— Когда?
— Не помню. Я боялась, я знала, что это случится, но ничего не могла поделать. Я пыталась…
— Когда? — повторила настоятельница.
— У Мадлен.
— Как это мерзко!
Она тряхнула девушку за плечи, еще раз и еще, потом внезапно схватилась за сердце и опустилась на кровать. Через несколько секунд настоятельница с трудом, прерывисто произнесла:
— Это я во всем виновата. Я не обращала на тебя внимания. Ты была у меня под присмотром, а я тебя не защитила. Ты нуждалась во мне, а я ничего не поняла, ничего! Это я виновата.
— Никто не виноват.
— Ты вернешься со мной, — сказала настоятельница.
— Не могу.
— Чего ты не можешь? Ты могла лгать! Ты могла улыбаться во время этого… этого…
Ей не удалось подобрать подходящее обидное слово.
— А это? Это ты могла? — Настоятельница схватила морщинистой рукой покрывало, словно хотела сорвать его с кровати. — А это? — Она потянула блузку сестры Клотильды. — Чего ты не можешь? А что еще ты сможешь? Смотреть в глаза своим родителям? Его родителям? Ему, ему в глаза? Ты его растлила, ты его убиваешь и можешь смотреть на него?
Сестра Клотильда снова заплакала.
— Прошу вас, не говорите так.
— Чего я не должна говорить? Что ты воспользовалась его незрелостью и его неведением? Я была у его родителей. Ему четырнадцать лет.
А потом случилось что-то странное — девушка навсегда это запомнила. Она плакала. Слеза упала ей на юбку, но материя была накрахмалена, и слеза, как жемчужина, скатилась вниз и застыла на колене. Тогда настоятельница дотронулась до слезы указательным пальцем и размазала ее по коже.
Они долго разговаривали. Настоятельница говорила: «Ты не понимаешь». Сестра Клотильда говорила: «Вы не понимаете». Настоятельница вспоминала грозного и неумолимого Бога, девушку, почти ребенка, которая лежала ничком, раскинув руки, на полу часовни. Она много раз повторяла: «Ты возлюбленная Господа, на всю свою жизнь, на веки веков». Сестра Клотильда так сказала о Дени:
— Я не хочу причинять ему боль. Вы не поймете. Я хочу остаться с ним. Хочу, чтобы нас оставили в покое. Я верую в Бога, а Он знает, какие мы на самом деле, и Он понимает, Он заодно с нами, я уверена, Он заодно.
 
— Ты богохульствуешь, — сказала настоятельница. — Ты сошла с ума. Говоришь, сама не знаешь что. В тебя вселился дьявол. Бог может только гневаться на тебя.
За окном уже наступила ночь.
В какое-то мгновение девушка взяла настоятельницу за плечи и встряхнула ее так же, как та трясла ее. И крикнула:
— Я люблю его, вы что, не понимаете?! Люблю его одного, я не хочу расставаться с ним!
— Придется, — сказала настоятельница. — Если я вас не увезу, ты думаешь, много времени потребуется, чтобы его изолировать? Ты думаешь, много времени потребуется, чтобы изолировать тебя?
Девушка отпустила ее. Отстранилась. Она с ужасом смотрела на пожилую женщину, тщетно пытаясь вспомнить, кто это, — теперь эта женщина казалась ей такой же чужой, как и все остальные в этом мире.
— Ему четырнадцать лет, — сказала настоятельница. — Даже по людским законам то, что ты сделала, имеет название, люди накажут тебя за это.
Так все и произошло. Настоятельница говорила и говорила, повторяла одни и те же слова, одни и те же фразы, склонялась над ней, когда она кидалась лицом в подушку, тщетно стараясь думать о Дени: Дени в машине в глубине амбара, Дени в ее жарких ночных объятиях, Дени, подросший за лето, измеряет свой рост портновским метром и горделиво смеется, потому что перерос ее на десять сантиметров. Четырнадцать лет и два месяца.
— Ради ребенка, каким он был до этого безумия, — говорила настоятельница, — ради ребенка, каким ты была, будем молчать, забудем все. Клянусь тебе, что все останется между нами, мной и тобой, твоей исповедницей. Клянусь тебе, что никогда об этом не вспомню.
Именно так все и произошло.
Сестра Клотильда осталась в своей юбке и блузке. Она больше не плакала. Они стояли с настоятельницей возле дома, и настоятельница сказала:
— Теперь пойди поговори с ним.
Сначала сестра Клотильда пошла к лесу, позвала Дени, но его там уже не было. Она пересекла двор и вошла в амбар. Он сидел за рулем «Шенара», в темноте, с непроницаемым лицом, и даже не повернулся в ее сторону. Когда сестра Клотильда подошла к нему совсем близко, то увидела, что поверх своей рубашки Дени надел гимнастерку, которую ей дал немецкий офицер. Это было ребячливо, это было ужасно.
— Зачем ты это надел?
— Потому что.
Она открыла дверцу, села возле Дени. Хотя он по-прежнему на нее не смотрел, он все понял, он всегда все хорошо понимал.
После паузы сестра Клотильда сказала ему:
— Ты не можешь сходить в деревню? У нас мало хлеба.
Дени утвердительно кивнул.
— Мы возвращаемся, Дени.
Он утвердительно кивнул.
— Знаешь, ты должен мне помочь.
Он утвердительно кивнул. А потом повернулся и смотрел на нее всего секунду. Она ожидала, что увидит в его глазах грусть, а может быть, и злость — и это было, но как-то смазано. Однако было там и другое-то, что заставило ее вспомнить об их первой встрече, когда она повернулась к нему в пустой больничной палате и наконец увидела его. И если судьба не предопределена, значит, все это не имеет смысла.
Дени открыл дверцу, вышел из машины, сделал несколько шагов по направлению к воротам амбара, потом остановился, посмотрел на нее сквозь грязное ветровое стекло и вернулся. Подойдя, он сказал ей нежно:
— Это ерунда. Так даже лучше.
Она поняла, что он делает все возможное, чтобы утешить ее. Она была уверена, что он тогда сказал: «Это ерунда, сестра моя», но это было неправдой. Она увидела, как он снимает немецкую гимнастерку, швыряет ее вглубь амбара и уходит, руки в карманах, прямая спина, плечи расправлены, высокий, печальный и гордый: Дени.
Хозяйка булочной появилась за прилавком и удивилась, увидев Дени.
— Это вы?
— Да, — сказала Дени, — мне нужен хлеб.