Морально безнравственные (ЛП)

Но все это было ложью.
На мгновение, всего на одно мгновение, я позволяю себе почувствовать облегчение от осознания того, что с ним все в порядке, и признаюсь себе, что очень волновалась за него.
На мгновение я приподнимаюсь, наклоняюсь над ним, чтобы прижаться губами к его губам в самом целомудренном поцелуе — прощание с моим сердцем.
— Тебе лучше пережить это, Энцо Агости. Потому что твоя смерть будет от моей руки.
Схватив по дороге трость, я вхожу в шумную жизнь Нью-Йорка и делаю глубокий вдох.
Аллегра Агости умерла пять лет назад. Они убили не только мое тело, но и мое сердце, мой дух и мою совесть. Теперь я просто оболочка с целью — вернуть своего сына.
И никто не сможет остановить меня.

Оставляя свою трость в закутке за оградой дома, я поправляю одежду, чувствуя себя неуютно в блестящем платье. Мое лицо тоже накрашено в попытке подражать фотографиям Киары, которые я видела в Интернете.
Она определенно не теряла времени даром, чтобы появиться в обществе.
Таблоиды за таблоидами документировали ее безумные выходки, а также ее непостоянных партнеров, и все они как-то оправдывали тот вопиющий факт, что она уже замужем. Ее сексуальные похождения настолько известны, что на порносайтах даже есть ее записи — с моим гребаным лицом.
Почему Энцо не мог попросить врачей сделать мне новое лицо? По крайней мере, тогда мне не пришлось бы ходить и знать, что Киара разрушила всю мою жизнь.
Высоко подняв голову, я стараюсь подражать манерам Киары — в основном ее снобизму. Я вхожу в дом, не глядя никому в глаза и не обращаясь к персоналу. В конце концов, Киаре наплевать на людей ниже ее по положению.
Когда я успешно вхожу в дом, меня вдруг поражает знакомая обстановка.
Дом… Когда-то это был дом.
Сделав глубокий вдох, я не позволяю себе погрузиться в меланхолию. У меня одна цель.
Но когда я обшариваю дом, я понимаю, что понятия не имею, где находится комната Луки. Только когда я слышу хихиканье, у меня замирает сердце, и я следую за этим звуком, пока не дохожу до второго этажа. Дверь полуоткрыта, и я останавливаюсь прямо у входа, чтобы заглянуть в комнату.
Лука, мой прекрасный мальчик, лежит на полу и пытается что-то построить из лего. С ним кто-то еще, вероятно, его гувернантка, и она помогает ему тщательно выбирать детали.
Я подношу руку ко рту, заглушая рыдания, глядя на своего малыша, такого взрослого, такого красивого. Он похож на Энцо, и в нем едва заметен мои черты. С его волосами цвета воронова крыла и зелеными глазами он похож на ожившую куклу.
Слезы скапливаются в уголках моих глаз, сдерживаемые эмоции грозят вылиться наружу.
Я задыхаюсь, и гувернантка Луки замечает, что я стою у двери.
— Синьора, — начинает она, ее тон не слишком приятен.
— Мой муж в больнице. Я пришла, чтобы немного посидеть с Лукой, — лгу я сквозь зубы, надеясь, что я достаточно хорошая актриса, чтобы справиться с этим.
— В больнице? Что случилось? — она поднимается на ноги, выражение ее лица обеспокоенное.
Не слишком молодая, но и не слишком старая, гувернантка не так уж плоха на вид. Но ее внезапное беспокойство интересно.
Боже мой, неужели он и ее трахал?
Я не хочу зацикливаться на этом вопросе, поскольку заставляю себя казаться нормальной.
— Произошла перестрелка. Пока что он в порядке — немного объясняю, в то время как мои глаза сфокусированы на мальчике на заднем плане, который с любопытством смотрит на меня.
— Вы можете взять перерыв на обед, а я посижу с Лукой. Я ненадолго, — придумываю я какое-то другое обязательство, зная, что Киара никогда не будет проводить слишком много времени с ребенком.
— Я не знаю… — она смотрит между нами двумя.
— Синьор Энцо сказал мне всегда сидеть с Лукой, даже когда вы дома, — продолжает она, выглядя противоречиво.
— Всего четверть часа. Я не буду говорить об этом, если ты не хочешь, — я пытаюсь улыбнуться, моля богов о чуде.
  
— Думаю, я могла бы уйти на перерыв на обед пораньше, — наконец согласилась она и толкнула дверь пошире, чтобы я вошла.
— Я вернусь через пятнадцать минут.
Всего пятнадцать минут, но это будут самые счастливые пятнадцать минут в моей жизни.
— Привет, Лука, — говорю я, с трудом приседая на пол. Мои ноги кажутся деревянными, пока я пытаюсь их правильно согнуть, напряжение от ходьбы без трости уже сказывается на мне.
— Привет, — говорит он тоненьким голосом, прижимая к груди маленькую фигурку лего
— Что ты строишь? — я показываю на фундамент, который он уже построил.
— Копию дома, — застенчиво отвечает он, опустив подбородок, чтобы смотреть куда угодно, только не на меня. Он ведет себя так, как будто я чужой человек…
— Лука, ты знаешь, кто я? — спрашиваю я, желая знать, как сильно мучить Киару перед смертью за то, что она так бессовестно узурпировала мое место… за то, что забрала моего ребенка.
— Да, — шепчет он, красные пятна распространяются от его шеи к щекам. — Ты моя мама. Но папа говорит, что я не должен тебя так называть. — Это маленькое признание разбивает мне сердце.
Я могу сожалеть о себе, о том, что меня не было рядом в первые годы жизни моего ребенка, но что будет с ним? Что будет с мальчиком, у которого не было матери? Потому что я уверена, что Киара такая же мать, как гадюка.
— Ты можешь называть меня мамой, если хочешь. Это будет наш маленький секрет, — говорю я, жаждая услышать это слово, которого я так долго ждала.
Я представляла, как он будет называть меня так с тех пор, как он был в моей утробе. Я проводила ночи с рукой на своем животе, представляя, как держу на руках своего малыша.
— Правда? — он все еще выглядит неуверенным, поэтому я заверяю его, что только если ему будет удобно.
— Хорошо, мама, — робко улыбается он, и я пытаюсь смахнуть слезы, но безуспешно.
— Почему ты плачешь? — спрашивает он, быстро поднимаясь со своего места и подходя ко мне. Он стоит передо мной, его маленькие брови подрагивают в замешательстве. — Тебе грустно?
Я качаю головой. Как я могу объяснить ему, что этот момент значит для меня?
— Я счастлива, — говорю я, улыбаясь сквозь слезы. — Так сильно счастлива. И знаешь почему?
Он качает головой, все еще глядя на меня своими большими светящимися глазами.
— Потому ты, Лука, здесь, рядом со мной. И это делает меня очень счастливой, — говорю я ему, мои руки дрожат на коленях от желания прикоснуться к нему, мои слёзы всё ещё текут, как водопад.
— Но ты плачешь. — Он хмурится. — Я плачу только тогда, когда мне больно, — торжественно заявляет он.
— Иногда люди плачут и тогда, когда они счастливы.
— Тогда тебе нужно обняться? Папа всегда говорит, что объятия снимают боль. Но если тебе не больно… — он прервался, заметно смутившись.
— Я бы с удовольствием обняла тебя, Лука. Если ты хочешь меня обнять, — быстро отвечаю, удивляясь открывшейся передо мной возможности. Я протягиваю руки, чтобы он обнял меня, предвкушение нарастает внутри меня.
Его губы растягиваются в улыбку, и он без труда проходит между моими руками, его маленькие ручки обхватывают мою грудную клетку, и он кладет свою голову мне на грудь.
В последний раз я чувствовала его так близко, когда он сосал мою грудь.
Я обхватываю его руками, прижимаю к груди и вкладываю в это объятие всю свою любовь. Одна рука поднимается выше, обхватывая его голову, чтобы я могла поцеловать его в лоб.
— Мама любит тебя, Лука, — говорю я, мой голос наполнен эмоциями, — очень, очень сильно.
Он не отвечает, и я чувствую облегчение, потому что это означало бы, что он любит ту женщину, а не меня.
Он слегка отстраняется, его глаза проницательно оценивают меня.
Наконец я уступаю своему желанию и прикасаюсь рукой к его щеке, чувствуя его тепло.
— Ты такой хороший мальчик, Лука. Твой папа, должно быть, гордится тобой. — Я хвалю его, переводя разговор на более удобную тему.