Тюрьма

— Все верно, что тут скажешь.
— Чем я промышляю!— говорит Арий.— Я деньги не считаю. Разве в том мой бизнес, за что они меня су­дят? Мелочевка. Ну заработал, купил-продал, валюта, то, другое… А я, ребята, миллионер. Когда выйду…
— Спрятал, что ли,— говорит Гера,—закопал?
— Закопал. Никто не возьмет. Мои.
— А если реформа,— говорит Гера,— будем прику­ривать от твоих червонцев?
— Ты, малый, червонцы сшибаешь, тебя и трясет,— говорит Арий.— Завмаг лапу тебе в карман, народный контроль с тебя тянет. А у меня никто не возьмет.
— В чем же твой бизнес, Арий, в какой валюте?
— Еще не понял? Хреновый ты писатель. Тысяча долларов за любую русскую судьбу, с руками оторвут, не так? Ты за полгода сколько узнал русских судеб? Сотню, не меньше? Помножь тысячу долларов на сот­ню… А за тридцать лет, как я? Возьми у Мурата ка­рандашик, посчитай?
— Да,— смотрю на него во все глаза,— коммерция…
Здоровенный, руки, как у меня ноги, движения не­торопливые, точные. Камеру он на второй день знал наизусть, навидался… Неужто тридцать лет?
Чемпион Латвии по боксу среди юношей… Спортив­ная карьера на том, впрочем, и кончилась… А сколько правды в его рассказах— да и во всех рассказах, за которые будут нам платить по тысяче долларов! Заплатят-не заплатят, а сейчас он передо мной, рядом на шконке.
Первый раз посадили Ария через год после войны. Мальчишкой. Там самым юношей-чемпионом. Перешел в десятый класс, жрать в Риге нечего, отца нет, у ма­тери их трое. Нанялся на лето в колхоз. А первого сен­тября собрал тетради-книжки — и в школу. Через неде­лю за ним пришли. Три года за самовольный уход с работы… Врет или правда? Но ведь могло быть, быва­ло — все тот же указ от седьмого-восьмого! На том и кончилось его образование и началась борьба за выжи­вание— кто кого, он или о н а ?
— Через два месяца выйду,— говорит Арий, лежим рядом, только мне говорит.— Срок кончится.
— Ты ж на особняке?
— Я всегда на особняке. Суд уже был, дали два го­да. Ну… как дали. У меня баба, позавидуешь — все мо­жет. Как танк. Бутырку в первый месяц купила, каждую неделю передача. И сигареты с фильтром, и вет­чина, и икра… Администратор в «Национале». Она и здесь успела. Прижала… Петерса. Видал его?
— Где мне его увидеть?
— Она к нему в кабинет, а он от нее. С первого дня не оставляет в покое. Он во двор, в машину, а у нее машина возле ворот. Догнала в переулке, прижа­ла к тротуару. Он вылез. Ты что, говорит, моего мужи­ка убить хочешь? Он больной, ему то и то надо… По­шли передачи! Увидишь, чем такие бабы кормят…
И следователь у нее трепыхается. Свидания у него в кабинете. В Бутырке. Закроет кабинет и гуляет час, полтора. Все в ажуре. Два года выбила. Но… перебор­щили. Не она, сейчас всю Бутырку трясут, все руковод­ство. Кого посадили, кого поснимали, кого посадят. А мне надо? Пускай их псов, понюхают… Что знаю, скрывать не стану — верно? Нагляделся, почти два го­да там. Говоришь — они по-своему закон толкуют? Пусть толкуют, а я про них расскажу. Меня следователь перевел сюда, чтоб на Бутырке не пришили. Се­чешь?
— Не так чтоб, но…
— Они ко мне сюда ездят. Не по моему делу, по Бутырке. Мое не трогают; суд был, срока осталось два месяца, я им нужен, как свидетель по Бутырке.
— Ты им веришь? — спрашиваю.
— Как тебе сказать… Верю-не верю, а у меня чис­тенько, следак мужик ловкий, больше меня повязан. Если хоть что, я пасть открою — где он?
— Неужели выйдешь?
— А куда они денутся? Не первый раз… И мы с тобой не будем зря время давить. Два месяца надо прожить. Для начала… конкурс. Я рассказ и ты рас­сказ. На пачку сигарет?
Вон оно как, думаю, много совпадений, а все ли случайные? Чудес в тюрьме не бывает. Каждый за се­бя.
— Я не в той весовой категории,— говорю,— по за­казу не пишу.
— Не по заказу — о чем хочешь?
— Я свое отписал.
— Хорошо. Давай мне тему,— не отстает Арий,— а потом скажешь, чего я стою?
— Напиши про… решку. Чем не тема?
Он поднимает голову и глядит в окно. Глаза у него светлые, прозрачные… Нет, ничего я не понимаю в лю­дях.
  
— Решка… Попробую. Хотя…— он пожимает плеча­ми.— Классика…
Утром он дал мне два листа, исписанных с обеих сторон крупными, почти печатными буквами. Грамотно и… вполне исчерпывающе. Не рассказ — эссе об исто­рии «решки». Хорошо. Скучновато. Я ему сказал, что думал.
— Я и сам вижу — не мое. Не зажегся. Я другой напишу. Давно хотел. «Кружка кипятку» назывался рассказ. О карцере.
Он и его написал ночью, а утром отдал мне. Да, он писатель, думаю. Настоящий писатель! Что ж я оплошал, отказался от карцера, сколько раз пред­лагали, недавно была возможность, адвокат помешал…
Можно писать о карцере, если в нем не был? Есть пра­во?.. Один скажет, можно, другой — нет, но разве дело в том, кто что скажет? Напиши, попробуй! В чем же здесь сила, думаю, в истинности переживаний или в точности фиксации пережитого? Сколько я сльгшал рас­сказов о карцере — но разве я б ы л в карцере?..
Глядит на меня, не хочет, чтоб заметил, что ему важно.
— Замечательно, Арик, тебе надо писать.
— Не врешь?
— Зачем мне? На этом ты не разбогатеешь, но… Ты должен сохранить, спасти в себе. Никто не знает, а ты узнал. Только ты.
— А почему не разбогатеем? На Западе напечата­ют?
— Напечатают. Но это работа, Арик, и… тяжелая. Этому ты научишься, можешь. Превосходный рассказ, но… Писатель — это не просто ремесло, жизнь другая, существование — другое. Напишешь, напечатают… Это­го мало, Арик. Ради чего? Заради денег не получится. И машины не будет, она не нужна, только пишущая. Тебе предлагают выбор — машина или машинка?
— А то и то — не выйдет? Мне того и того надо?
— Тут не торгуются. Ты торговался за… «кружку»?
Кружка кипятку в залитом водой карцере. День про­летный, день залетный… Так мне не написать, чтоб так написать, надо чтоб тебя… одарили карцером, спасли экружкой кипятка, чтоб ты узнал ее истинную цену и свою истинную цену.
Тридцать лет, думаю. Надо бы начать раньше. Не успеть.
Матвея привели под вечер, к ужину.
— Начнут набивать хату,— сказал Гера,— побарствовали.
Мы и верно, разбаловались. Недели две живем впя­тером. У троих постоянные передачи — у меня, у Геры, у Ария. Ларьки у нас троих и у Мурата. Только у Са­ни пусто. Не велик труд прокормить одного, когда у четверых есть. И на прогулку всей камерой — весело, вольготно. Арий рассказывает, рассказывает, а вечера­ми со мной, доверительно. Только с Саней у него на­пряг: не верю ему, сказал Арий, прочитав Санину жа­лобу, много накрутил… Учти, сказал Арий, я с каждым по-другому разговариваю, иначе не поймут. У нас с то­бой свое. Мне не машинка нужна — машина. Что ж я буду одним пальцем, вон они у меня какие, не для то­го… У тебя есть машинистка? Там поглядим, говорю, будет воля, будет и машинистка. Но тебе же м а ш и н а нужна, рестораны? Мне много чего надо, говорит, а как отправим на запад, у тебя есть кто? Неужели… в «На­ционале» не найдешь? А они годятся? — спрашивает.
Нет, говорю, для этого, пожалуй, не годятся. Как же, мол, тогда? Сначала напиши, говорю, а там посмот­рим… Очень поучительные разговоры.
И вот является новый «пассажир». Под пятьдесят, худощавый, легкий, в седой бородке. Глаза печальные, а с насмешкой. Уживается в нем и то и это. С больнич­ки приходит.
— Чем же ты, сирота, хвораешь? — спрашиваю его.
— Давление поджимает.
— А статья какая?
— Самая тяжелая,—говорит,— чердак.
Тихий человек, встретишь — интеллигент. Сельский учитель. А разделся — мать моя, мамочка! Нет живого места, весь разрисован. И живопись незаурядная, та­лантливо.
— Где это тебя, сирота?
Нет, и таких я еще не видел. Профессиональный бродяга. БОМЖИ — их теперь называют. Русская клас­сика. Не может жить на одном месте. Верно, сирота. Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал. А ему под пятьдесят, с мальчишек идет той улицей. Длинная оказалась — от Рижского залива, считай, из Европы до Находки. Да и конец не там. И до Магадана добирался. Нескончаемая улица. А в Москве мать-старушка, на пенсии, получила однокомнатную квартиру на Реч­ном вокзале. А улица петляет, никак к той квартире не выведет. Статья за статьей, заказана ему московская прописка, не светит бомжу в столице в эпоху зрелого социализма.