"Фантастика 2025-65". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— Вы хотите сказать, что подозреваете не их, а кого-то другого. — Виктор не спрашивал, а утверждал.
— Да. — Я решила взять быка за рога. — Я не помню, насколько давно Евгений Петрович живет в нашем уезде. Мог он не знать о репутации моего отца и поверить басням о кладе, якобы спрятанном в нашем доме?
Я ожидала, что муж скажет, мол, снова я наговариваю на уважаемого человека, но Виктор замолчал, уставившись на пламя свечи. Я не стала его понукать. Открыла крышку кастрюльки, помешала плов. Муж перевел взгляд на меня, словно аромат, разнесшийся по кухне, разбудил его.
  
— Евгений Петрович? Это слишком серьезное обвинение.
— Поэтому я обсуждаю свои подозрения с вами и вряд ли расскажу о них уряднику.
— Мне ваши подозрения тоже кажутся игрой слишком бурного воображения. Доктор не может быть убийцей.
— В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, — процитировала я, забыв, что здесь едва ли слышали о Гиппократе.
Но, видимо, что-то подобное клятве существовало, потому что муж задумчиво кивнул:
— Предполагается так.
— Однако, если врач решит стать преступником — это будет очень опасный преступник, — настаивала я. — Хорошая память, отточенный ум и умение абстрагироваться от человеческих страданий.
— Мне всегда казалось, что людям этой профессии должно быть свойственно милосердие.
Конечно. У нас у всех нимбы и регулярно чешутся лопатки, когда там прорезаются крылышки.
— Иногда милосердие принимает своеобразные формы. Вскрыть нарыв, удалить орган, отнять конечность…
— Ради спасения жизни.
— Разумеется. Для блага пациента. Причинить страдания сейчас, чтобы избавить от них в будущем. Предположить, что для ее же блага капризной и изнеженной барыньке лучше умереть, чем остаться одной без средств к существованию и с клеймом разведенной.
Виктор дернул щекой, и я добавила:
— Я сказала это не для того, чтобы вас упрекнуть. Только чтобы напомнить. Вы ведь тоже тогда услышали в его словах намек — иначе не возмутились бы так.
— Это очень серьезное обвинение, — медленно повторил Виктор. — Которое практически невозможно доказать. Но и отмахнуться от него я теперь не смогу. Вы действительно не узнали того ночного татя?
— Не узнала, — не стала врать я. Подозрения — еще не уверенность. — Да я и не могла узнать того, кого на тот момент не помнила.
— В самом деле не помнили?
— В самом деле. Кажется, я говорила вам, что после болезни у меня появились провалы в памяти.
Да, признаваться в этом было опасно. Но еще опаснее и дальше делать вид, будто все нормально. Завтра приедет урядник, а я даже не знаю, знакомы ли мы. И Виктор слишком умен, чтобы пытаться исподволь у него это выведать. Таких несуразиц с каждым днем будет накапливаться все больше.
Интересно, могло бы у нас что-то выйти, не стой между нами призрак Настеньки? Если бы каким-то чудом с ним познакомилась я — настоящая?
Я настоящая наверняка сочла бы его мальчишкой, он меня — старой теткой. Да и сейчас — есть ли у нас что-то общее, кроме влечения, которое нельзя отрицать?
О каких глупостях я думаю!
— Говорили, — подтвердил Виктор. — Когда не узнали меня. Но я тогда решил, будто это притворство. Похоже, я был не прав.
— Это не было притворством. Я действительно не помню почти ничего, что было до болезни. — Я криво улыбнулась. — На самом деле я здорово рискую, признаваясь вам. Евгений Петрович вцепился бы в это признание, чтобы тут же объявить меня недееспособной.
— Я не Евгений Петрович. — Виктор снова замолчал, пока я раскладывала по мискам плов. — Ваши суждения стали порой слишком неожиданными, но, если сравнивать с тем, что было до болезни, я бы сказал, что сейчас вы куда в более здравом уме, чем тогда.
Он не торопился придвигать к себе тарелку. Я напряглась. Нет, я не буду снова устраивать скандал.
— Евгений Петрович в самом деле переехал в наш уезд за полгода до гибели вашего отца. Купил землю у вдовы Белоусовой, которая давно перебралась в город. Но вскоре, как он говорит, понял, что жизнь мелкого помещика для него слишком скучна, и решил вернуться к профессии. Мы все здесь обрадовались: из города врачи неохотно ездят в нашу глушь, да и дорого.
— То есть он не местный, — уточнила я.
— Да, он мог бы поверить в рассказы о кладе. Но этого мало для обвинения. Я должен обдумать то, что услышал от вас сегодня. Давайте сменим тему.
Я не стала спорить. Насколько я успела узнать Виктора, давить на него бесполезно. Он действительно обдумает и придет к каким-то выводам. Поделится ли ими со мной? Спрошу позже. Главное — что он мне, кажется, поверил. Сама я сейчас не способна придумать, ни как схватить злоумышленника за руку, ни как обеспечить безопасность себе и домочадцам после того, как Виктор меня подвел.
Или достать из подпола припрятанные там драгоценности да на них и нанять охрану? Жалко, конечно, но жизнь дороже.
— Я уже говорил, что вы стали умопомрачительно вкусно готовить? — прервал Виктор мои размышления, берясь за ложку.
Может, если бы ты сказал это раньше, я бы на тебя не сорвалась.
Нет. Я опять пытаюсь найти оправдания там, где допустимы только объяснения. И, хотя моя истерика была объяснимой, оправдывать ее не стоило.
— Мне очень приятно это слышать, — улыбнулась я, ставя на спиртовку чайник, прежде чем тоже начать есть. — И про готовку, и про более здравый ум, чем до болезни.
Виктор улыбнулся мне в ответ.
— Я сказал это не для того, чтобы порадовать вас. Точнее, не только для того. Сегодня я допустил ошибку, заговорив во время ужина о делах, и испортил вечер. Второй раз я такой ошибки не повторю. За едой следует беседовать о приятных вещах. Не хотите ли съездить в город? Думаю, вам это не помешает. Помнится, такие поездки помогали вам избавиться от бессонницы.
Интересно, он слышал, как я вожусь в отцовском кабинете? Мог, он соседствует с гостевой спальней.
— Я не страдаю бессонницей.
Виктор приподнял бровь.
— Сейчас не страдаю. Просто сегодня перенервничала, — соврала я, в который раз поминая недобрым словом коллегу.
По-хорошему, признаться бы, что я не Настенька. Но, как бы умен ни был Виктор, поверить в подобное признание слишком сложно. Особенно учитывая все, что накопилось между ним и моей предшественницей. Доказательств-то нет. Все, что я могу рассказать о привычной мне реальности, в этой прозвучит как бред сумасшедшего. В других обстоятельствах муж, может, и задумался бы, но сейчас рассказать правду о себе означало бы развязать руки Евгению Петровичу, чтоб его…
Я заставила себя улыбнуться.
— Но мы договорились не вспоминать о неприятностях.
— Да, вы правы. Так хотите развеяться? Не сейчас, днем, — добавил Виктор, разглядев выражение моего лица. — Погуляем по городу. Заодно расскажу вам о соседях, раз вы их не помните.
И еще заодно понаблюдаешь за моей реакцией и убедишься, что я не вру? До чего же я стала подозрительная, самой противно.
— Жаль, конечно, что нельзя показать вам портреты. — Муж хмыкнул. — Да уж, эту тему тоже нельзя назвать приятной.
— Я бы хотела съездить в город, — призналась я. — Но слишком много работы и…
— От работы кони дохнут. Не думал, что когда-нибудь скажу это именно вам, но вы слишком много на себя взвалили, Анастасия.
— У меня нет выбора.
Виктор покачал головой, но обсуждать мою жизнь не стал:
— Если хотите, заедем к модистке и в шляпную лавку. Я оплачу.
С чего бы вдруг? Или он из тех, кто заглаживает свои оплошности дорогими подарками. «Новая шляпка, драгоценности, снисходительность к капризам, чего вам еще надо было?» — вспомнилось мне.
  
И ведь не объяснишь. Как не объяснишь, и что «много работы» — это не преувеличение, а модная шляпка для работы в саду, возможно, и полезна — от солнца защитит, — но не слишком уместна.
До меня наконец дошло. Он просто пытался «поговорить о приятном» за ужином, и всерьез полагал, что перспектива визита к модистке меня обрадует. Как и новая шляпка.