"Фантастика 2025-65". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— С чего это вдруг? Много вы видели больных, которые бодро занимаются благоустройством дома? — оторопела я. 
— Я ни разу не видел, чтобы барыня или барышня бегали с молотком и пытались собственноручно забивать гвозди. Для этого есть работники. 
— А если работников нет, следует, видимо, жить в развалюхе, — огрызнулась я, поняв, что помощи от него ждать не приходится. 
Впрочем, что-то меня занесло. Нашла кого пытаться в подсобные рабочие определить! Я бы сама возмутилась, если бы на вызове меня попросили помочь, скажем, с уборкой. И вообще, теперь же в доме Дуня есть. Вот она и поможет, как только чужие уедут. Или пусть пока с одеждой своей разбирается? 
  
— Прошу прощения, Евгений Петрович. Пойдемте к больному. 
Когда мы зашли в людскую, с груди Петра соскочил кот, метнулся под лавку. Откуда только взялся, ведь совсем недавно в галерее под ногами путался. Я не стала его гнать. Доктора же, кажется, куда больше заботила я, чем домашние животные. 
— Анастасия Павловна, выйдите, зрелище не для дамских глаз. 
Я заколебалась. С одной стороны, сама не люблю, когда родственники больного — взрослого и дееспособного, о детях речи нет — пытаются излагать жалобы вместо него и вообще мешают работать. С другой стороны, это вроде как мой пациент. Прежде чем я успела на что-то решиться, подал голос сам Петр. 
— Барыня, сделайте божеску милость, не оставляйте меня с ним! 
Я развела руками, всем видом изображая смирение. Мол, и рада бы удалиться, да очень уж пациент пугливый. Доктор недовольно поджал губы. 
— На что жалуешься, голубчик? 
— Ни на что! Все хорошо! 
Я мысленно выругалась. Хотя чего я ждала? И в наше время о врачебных ошибках, настоящих или мнимых, не сплетничает только ленивый. А тут народ и вовсе темный. 
— Виктор Александрович сказал, что ты ночь на морозе пролежал. 
— Да какой там мороз! — возмутился Петр. — Так, устал малость, прилег… 
Видимо, очень недобро я на него посмотрела — кучер осекся и затих. 
Доктор коснулся запястьем его лба. 
— Жара нет. 
Жара и я не чувствовала, когда в последний раз проверяла состояние больного. Да и рано еще, только-только отогрелся. Если кроме того, что обморозился, еще и простудился, симптомы завтра проявятся. 
Однако с медициной здесь дела обстоят еще хуже, чем я думала, если вместо термометра рукой температуру измеряют. Хоть стетоскоп изобрели? 
Ответ я получила тут же — Евгений Петрович откинул одеяло и прижался ухом к груди больного. Услышал ли что-то необычное или нет, я не узнала: когда доктор выпрямился, лицо его было таким же профессионально-доброжелательным, как и когда он вошел в людскую. 
— Сними это. — Он указал на повязки на кистях Петра. Тот дернулся, неловко затряс руками. Я молча перехватила его предплечье, начала разматывать платки, которыми были укутаны руки. 
— Кто додумался это сделать? — спросил доктор. 
— Я. 
— Теплые вещи не согревают, а изолируют от тепла. 
Очень хотелось огрызнуться, но я придержала язык. Спорить и что-то доказывать бесполезно — Евгений Петрович исходит из того, что ему известно. А судя по тому, что я вижу, известно ему совсем немного. Не потому, что плохо учился, а просто общий уровень представлений о физиологии и медицины такой. Значит, выслушаем коллегу не препираясь и вежливо выпроводим восвояси. 
— Вам следовало бы поместить конечности в холодную воду, пока от них не перестанут подниматься пузырьки воздуха. Потом растереть как следует и смазать горчицей. 
Горчицей! Как же удачно, что Виктор не застал доктора, когда ездил за ним в первый раз! Получилось бы у меня выставить их обоих? Может, и получилось бы — я и сейчас едва сдерживалась, а если бы меня понесло — спасайся кто может. Но нужно держать себя в руках. И чем размышлять о том долгом пути, который проделала медицина за какие-то пару веков, лучше подумаю — мог ли быть «домовым» доктор. 
  
17.2
 
Рост? Сравнить было не с чем. И потолки, и двери в галерее были куда выше, чем в людской. В дом Виктор входил не наклоняя головы, а когда заносил сюда больного, согнулся. Доктор, конечно, был ниже него, но это все, что я могла сейчас сказать. Сложение? Пожалуй, что подходит: фигура человека, который работает головой и не утруждает себя спортзалом, хотя и не разъелся с возрастом. Но опять же — никаких характерных примет. Человек как человек: две руки, две ноги. Кажется, на левую ступает не слишком уверенно, но может, мне и мерещится. Тот-то точно ходил ровно. 
Или кочергой прилетело? Но мне тогда показалось, что я промазала. Наверное, все-таки не он: с чего бы доктору, хорошо оплачиваемому профессионалу, шататься ночью по чужим домам? 
Пока я снимала повязки, Евгений Петрович извлек из чемоданчика песочные часы. Взялся за запястье больного, нащупывая пульс. Я же присмотрелась к коже. Кисти отекли, покрылись пузырями, как при ожоге. Петр разглядывал свои руки с ужасом, но для меня, в совокупности со всем остальным, это был хороший признак. 
— Пульс нормальный, — сообщил доктор. Вернул в чемоданчик часы, достал иглу в футляре. 
— Говори, как больно будет, — велел он Петру и уколол палец. 
Петр скривился, но промолчал. 
— Она стерильная? — не удержалась я. Не выглядел латунный футлярчик с завитушками вещью, которую регулярно стерилизуют вместе с содержимым. 
— Что, простите? 
— Простерилизовать, — повторила я, уже сознавая, что зря открыла рот. 
— Не понимаю вас. 
— Неважно. 
Уедет — сбегаю за водкой. В любом случае мне еще пузыри вскрывать, чтобы содержимое не воспалилось. А перед тем придется кожу обрабатывать. Только чем их вскрывать, не кухонным ножом же? 
С подоконника, где стоял докторский чемоданчик. сиганул Мотя, протопотал к двери и шмыгнул за нее. Я ошалело моргнула — показалось, что дверь раскрылась перед самой мордой кота, до того как он толкнул ее носом. А еще показалось… 
Нет, это уж точно почудилось. Тем более что солнце уже клонилось к вечеру, а окна в людской были маленькими. Дома я бы уже включила свет, но доктор, кажется, был привычным. 
— Сквозняк, — проворчал он, когда хлопнула дверь. — Вернулись бы вы к мужу, Анастасия Павловна. Где это видано, нежной барыне в таких условиях жить. 
— Это наши с мужем дела, — сухо произнесла я. 
— Вы — моя пациентка, и я считаю своим долгом позаботиться о вашем состоянии, — так же сухо ответил Евгений Петрович. — Виктор Александрович суров, но в глубине души… 
В очень большой глубине, я бы сказала… 
— …Он человек добрый. Повинитесь, скажите, что извлекли свои уроки, взывайте к его великодушию, и он вас примет обратно. 
— Повторяю, что бы ни произошло… 
А что, к слову, произошло? Что такого отчебучила Настенька, что муж выставил ее из дому? Неужели загуляла? Это бы многое объяснило, конечно. 
Хотя какая мне разница? Что бы она ни натворила, мне-то виниться не в чем! И вообще, чем меньше ее знакомых будет вокруг мельтешить, тем мне спокойнее. 
— …между мной и мужем, это касается только нас двоих. Вам есть что сказать по поводу состояния Петра? 
Доктор поджал губы. Снова начал колоть иголками пальцы больного — сперва на руках, потом на стопах, таких же отечных и покрытых пузырями, как и кисти. Конюх продолжал героически молчать, и мне остро захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым, в воспитательных целях. Понимать надо, что не для собственного удовольствия его иголками колют, а проверяя болевую чувствительность. В погибших от мороза тканях болеть нечему. Но, к счастью Петра, каждый раз, когда иголка прокалывала кожу, проступала капелька крови. Повезло ему, очень повезло, просто чудо какое-то. Если не присоединится инфекция, будет на своих ногах бегать и руки при нем останутся. Если не начнется пневмония — сколько он провалялся на снегу? Если, если… Вот же попала я! 
  
— Непосредственной угрозы жизни я сейчас не вижу, — заключил Евгений Петрович. — Смазывайте пораженные участки нутряным жиром. Через пару дней я приеду и посмотрю, как развивается…