Первопричина: Лагерь смерти (СИ)
— Да было бы за что, — улыбается Горчаков. — Молодой ещё, да и всей картины не видишь. НКВД для тебя зло и в чём-то ты прав. Методы наши добротой не отличаются. Но ты сам пойми, для тебя враг впереди, а для меня повсюду. Не будь нас, поверь мне, стало бы хуже. Разворуют, сбегут, предадут, поверят пропаганде и пойдут искать спасения. Не все такие орлы как вы, есть и трусы, и малодушные. Есть даже те, кто сейчас нажиться пытается. Так всё, ужинайте и отдыхать. Я постерегу.
Спорить с капитаном никто не собирается. Бойцы разливают по кружкам чай, хрустя сухарями с восхищением пробуют тушёнку. Теперь на Горчакова смотрят с уважением. Потому как примеры он привёл самые убедительные. И мы, конечно, сами понимали что без таких как он станет ещё хуже. Но слухи и страх… Никто не хочет быть расстрелян за малейшую провинность. Хотя, теперь становится понятно, что провинности совсем не маленькие.
— Нестерова, Рита, — показывая мне компас вздрагивает Горчаков. — Смотри. Мне это не кажется?
— Нет, — глядя как стрелка вращается киваю. — Это… Как это?
— Запах, — глубоко вдыхая шепчет Горчаков. — Чувствуешь? Сильнее становится. Во рту сладость, на языке. Сладость, металлический привкус и…
— Апельсины, — шепчет Никифоров. — Точно. Свежие такие. Как будто-то дольку разжёвываешь и молоком запиваешь, сладким.
— Сгущённым, — поднимает палец Горчаков. — Да, Рита?
— А что такое апельсины?
— Фрукты такие. Так, всем отдыхать, — глядя на компас стрелка которого совсем взбесилась шепчет Горчаков.
После ужина усталость берёт своё. Глаза слипаются. Приятные сладкие запахи, успокаивают. Вой ветра почему-то не пугает, а звучит музыкой. Есть в этих жутковатых завываниях, что-то родное. Да и привкус металла на языке… Как будто… Если отбросить здравый смысл, то мне это нравится. Не нравится какое-то странное чувство опасности.
****
Вскакиваю от звука выстрелов и женского крика где-то совсем рядом. Вскакиваю и тут же…
— Тише, — зажимая мой рот рукой шепчет Горчаков. — Без резких движений. Враг рядом?
Это я и сама понимаю. Где-то впереди, слышатся разговоры на немецком, команды… Командует женщина. Нет, даже две, но голоса похожи.
— Что говорят?
— Требуют, — кивает Савин. — Требуют Кастиана выходить. Иначе расстреляют всех заключённых. Бред какой-то.
Тем временем выстрелы повторяются. Слышится громкий плач, кто-то на русском умоляет старшего надзирателя прекратить всё это.
— Вот что, красноармейцы, — надевая шапку и сжимая автомат кивает Горчаков. — Уходить надо.
Уйти не получается, как только двое бойцов начинают раскапывать выход, нас глушит залпом. Тут же громко говорит женщина…
— Двести убили, — переводит Савин. — Не выйдешь убьём всех. Все они будут на твоей совести. Или ты боишься? Тёмный Император на самом деле такой трус? Какой вашу матушку тёмный император? Мы что, к дурдому пришли. Что с выходом?
— Отставить! — шикаю на бойцов. — Ждём.
Ждём десять минут, после чего залп повторяется. Женщина, называя неизвестного то Владом, то Кастианом, в открытую глумится над ним. Солдаты смеются, заключённые…
— Мы пришли к лагерю, — заключает Горчаков. — Судя по тому как слышно, мы совсем рядом. Вот это заблудились… Всем тихо.
Сидим, отсчитываем время и ждём третьего залпа. Судя по звукам ветер стих, погода наладилась. Но то что мы пришли не туда, совсем не радует. Нас всего двенадцать. Мы не справимся вообще ни с кем.
— Нестерова, — не выдерживает Ваня. — Товарищ лейтенант, разрешите мне…
— Нацистские свиньи! — режет уши громоподобный голос. — Хотели видеть меня, Тёмного Императора? Созерцайте! На колени перед моим величием.
Судя по стрельбе, на колени падать никто не стал. Все начинают стрелять в крикуна. И тут… Грохочут взрывы. Слышится полный ужаса визг, треск разрываемого мяса и захлёбывающиеся крики. Сухие щелчки, порывы ветра, почему-то шум воды. Земля вздрагивает и тут… Свод убежища светится красным. Снег мгновенно тает. Ёлки начинают тлеть, свод обваливается…
Резко встаём, вскидываем автоматы и с ужасом смотрим вперёд. Как оказалось, остановились мы прямо у забора из колючей проволоки. А впереди, за ней, плац лагеря где творится нечто ужасное. Среди убитых пленных, разорванные тела солдат. Трупы и всё ещё живые… Там немец стоит на коленях и плача собирает вываливающиеся из разорванного живота кишки. Второй, зажимая лохмотья оторванной руки, ползёт и зовёт маму. А дальше… Дальше ещё хуже. Там тела немецких солдат скручены, раздавленный. Сожжены в уголь, разорваны.
Всё залито водой, некоторые трупы без глаз, голов и… Оставшиеся в живых солдаты, бегут к одному из строений. Заключённые сбились в кучу у забора и дышать боятся.
— А вот и партизаны. Вот это я понимаю, работают. Так! Никифоров, бери бойцов и собирай узников. Нестерова, Савин, за мной. Пока такая паника, надо найти хоть кого-то. Пошли-пошли-пошли.
Это самоубийство. И, кажется, здесь орудуют совсем не партизаны. Хотя…
Втроём пробираемся через ограждение. Попав на территорию, прячась за строениями и искорёженными грузовиками бежим за солдатами. Подбегаем к бетонной конструкции, встаём по бокам от двери… Горчаков заглядывает, говорит что видит широкую ведущую вниз лестницу, кивает нам, как вдруг… Из недр строения, искрясь вылетает изувеченное тело. Падает, дымится…
— Товарищ капитан, — стонет Савин. — Может ну его?
— Отставить, Вася, — кривится Горчаков. — Нам туда надо. Не знаю почему, но надо.
— Я тоже так думаю, — глядя на бледного Савина киваю. — И надо очень сильно. Пошли…
Что я творю? Там же смерть? Там… Однако да, меня тянет в подземелье. Тянет с невероятной силой.
****
Спускаемся вниз, Савин зачитывает нам таблички с названиями этажей, то есть уровней. Заходим на минус первый, где должно было кипеть производство контейнеров и все втроём зажимаем рты. Все солдаты и множество узников здесь в кашу. Они буквально перемолоты. Скручены, разрезаны на множество частей, сожжены, выпотрошены. Выжившие, коих от силы человек двадцать, сидят вдоль стены и бормочат что-то о пришествии дьявола.
— Чем это их так? — наклоняясь к выгоревшему изнутри трупу солдата спрашивает Савин.
— По виду… Кажется, он засунул руки в трансформатор и сгорел изнутри, — морщится Горчаков. — А вон те, похоже утонули. Но как? Хм… За мной, но осторожно. Нестерова, узнай.
Подхожу к едва живым узникам, присаживаюсь перед одним из них и…
— Дьявол, — задыхаясь шепчет он. — Пришёл… Дьявол.
— Как он выглядел?
— Он не один! — глядя в пустоту восклицает заключённый. — Много их. Много! Бегите… А-а-а-а-а!