Первопричина: Лагерь смерти (СИ)
— Hitler kaput! — понимая что не успею кричу.
Работает, офицер поднимает пистолет, поворачивается и увидев меня. То есть местами блестящую металлом человекоподобную хреновину со светящимися в прорезях маски глазами замирает. Кричит…
Солдаты сразу открывают огонь. Пули свистят мимо, но тут… Бедро обжигает болью, потеряв равновесие падаю. Зарычав встаю и прихрамывая бегу дальше, но уже на четвереньках. И то ли я на самом деле такой страшный, то ли ситуация не из лёгких, но солдатики сделав ещё несколько выстрелов убегают. Офицер же стоит круглыми глазами смотрит на приближающегося всего такого меня. Резко поднимает руку и приставив пистолет к виску самоустраняется.
Добегаю до пленных, торможу около севшей на снег цели…
— Лазарев Сергей Андреевич?
— Он самый, — безучастно глядя на меня выдыхает человек.
— Идёмте…
— Извините, — сглотнув мотает он головой и убрав от живота руку показывает на рану. — Поздно.
— Никогда не поздно. Я…
И тут начинается. Слышатся крики, из разрушенного забора выезжает танк. Вываливают солдаты и все как один начинают стрелять.
Получив пулю в плечо, разворачиваюсь и падаю. Подползаю к Лазареву, хватаю его на руки и петляя бегу обратно. За спиной же начинается ад. Грохот выстрелов, просыпается танк и хреначит по мне. Пулемёты выдают длинные очереди.
— Ай! Больно в ноге! — получив во вторую ногу кричу. — Суки!
Суки не вняв моим словам продолжают стрелять. Но видимо удача на моей стороне, а может бегу быстро… А может…
Боль в спине, кашлянув останавливаюсь, пытаясь устоять на ногах смотрю на охреневшего Лазарева, и зачем-то улыбаюсь. Понимаю что из-за маски этого не видно, но… Даже в такой ситуации, нахожу его выражение лица забавным.
Бреду вперёд, как вдруг. Сразу две пули и обе в левую лопатку. Ещё одна в правую, в бок, ягодицу и бедро.
— Я умер, а вы извините, кто? — бормочет Лазарев. — Чёрт?
— Сам ты чёрт, — выплёвывая кровь рычу. — Я его спасаю, а он обзывается. Свои мы. Я от профессора Ломакина. Я…
Ещё несколько пуль попадают в спину. В глазах темнеет. Откинув Лазарева падаю на колени…
— Серафина, уходим. Серафина?
Серафина раскинув руки взлетает вверх. Рыча и скалясь летит вперёд, как вдруг… Оборачиваюсь и вижу как солдат скручивает и разрывает на части. Танк складывается как картонная коробочка. Вышки со скрипом гнутся. Солдаты хватаются за головы и с криком падают. Ещё один выехавший танк, замирает, поворачивает башню и начинает стрелять в своих из пулемёта. Вакханалия принимает чудовищный вид. Солдаты сходят с ума и начинают стрелять друг в друга. Те что рядом, выхватывают ножи и идут в рукопашную.
Выстрел танка, взрыв снаряда и вся станция вспыхивает.
— Идиот! — глядя на меня светящимися белым глазами кричит Серафина. — Нахрена? Зашибу недоумка! Прости!
Преображенская смотрит на станцию, резко снижается и держа Ломакина за ногу летит к нам, падает на нас, хватает…
Яркая вспышка и мы падаем в глубокий снег. Слышится грохот, над лесом поднимается пылающее грибовидное облако. Тут же звучат сотни взрывов, лес подсвечивается огнём…
— Чуть не сдохли, — выдыхает Серафина. — Профессор?
Профессор осмотрев Лазарева, вздыхает и заявляет что он нежилец. Подходит ко мне и взглянув говорит что я тоже. От чего Серафина звереет, говорит что не отдаст, телекинезом слепляет нас в кучу и телепортирует. Потом ещё, ещё и ещё. И так пока мы не падаем на пол в коридоре.
Ломакин тут же вскакивает, хватает меня за ноги и тащит в лабораторию. Укладывает на лежанку, приносит горсть кристаллов и засыпав мне их в рот убегает. Затащив Серафину укладывает её на меня и снова убегает. Затаскивает Лазарева, прямо на полу разрывает его робу и обкалывают лекарствами. Помыв руки спиртом, хватает инструменты и вскрывает живот.
Нда, ситуёвина. И Лазарева не спасли, и сами засветились. Я едва жив, Серафина вообще без сознания. А… Девочки ругаться будут. Кажется сейчас начнут. Вот уже…
Там же. Белка.
Картина страшная. Выбежав на грохот стоим и смотрим на то как профессор копается в животе заключённого. Окровавленный Влад, почему-то в одних трусах, лежит и глядя в потолок пускает слюни. На нём бледная, больше похожая на труп Серафина.
— Нет, не смей! — рычит профессор. — Не смей умирать. Маришка, помогай.
— Что делать? — подскочив садится она рядом.
— Держи края раны, попробую пулю вытащить.
Профессор хватает щипцы, засовывает их в рану, шурудит там. И матерясь отшатывается. Пробует ещё раз, бесится и зашвыривает щипцы в стену. Вскакивает, бежит к шкафу…
— Чёртова пуля. Так засела… Да где тут у меня. Умрёт же.
— А Владик? — пищит Маришка.
— Девочка моя, Владик у нас особенный. Давай мы вытащим пулю, заштопаем вену и кишки, и я сразу брошусь к Владику.
— Не вопрос, — пожимает плечами Маришка. — Только сразу. Сейчас…
Маришка превращает руку в густую синеватую жидкость и заливает её в рану. Сразу же достаёт пулю, отбрасывает её. Смотрит на вытянувшееся лицо профессора, хмурится и…
По столбу жидкости или же руке Маришки поднимаются сгустки крови и падают рядом с раненым.
— Хорошо! — восклицает Ломакин. — А теперь мне надо зашить…
— Да уже не надо, — бормочет Маришка. — Я залечу. Тут, кажется получается.
— Ты можешь лечить?
— Да, заметила когда Серафине помочь пыталась. Вот только с ней не работало, а тут. Сами видите. Профессор, я не врач. Вы скажите, я правильно делаю?
— Правильно-провильно, — потирает руки Ломакин. — Всё замечательно, у вас талант.
— Не у неё, а у Влада, — еле ворочает языком Серафина. — И не талант, а знания. Из всех нас, они Маришке передались. Волкова, заканчивай с этим доходягой и раз ты вся такая санинструктор, помогай нашему Владу. Он на дуршлаг похож.
— Сейчас.
Вместе со Спичкиными подходим ближе, смотрим и видим как она лечит. Её вода, как будто заменяет собой повреждённые ткани. Заменяет недостающие, а повреждённые исцеляет. Мышцы, кожа, вообще проблем не доставляю. После чего Маришка вскакивает и бежит к Владу. Сталкивает с него Серафину, ощупывает…
— Маришка, — едва ворочая языком улыбается Влад. — Я тебя так люблю. Гы… Ты у меня такая красивая. Пойдёшь за меня замуж?
— Подожди, — краснеет Волкова. — А где? Где раны? Заросли уже? А…
— Ему это не страшно, — трясущимися руками пытаясь прикурить сигарету бормочет Ломакин. — Его пулей не убить. Правда последствия… Свинец для него… Кхем… Два-три дня, он будет не в состоянии.
— Тогда какого хера, ты старый кретин, сказал что он не жилец? — подняв голову рычит от злости Преображенская.