Выплата (СИ)
Все бы ничего, если бы не телефон, который нельзя выключать. Он что-то вроде браслета на ноге у заключенного, отбывающего условный срок. И прослушка эта еще… Что поделать, есть вещи поважнее личной свободы.
И все-таки к концу марта, когда до свадьбы оставалось четыре дня, я уже начал надеяться, что Прорывы и Штаб так и не станут частью моей жизни.
Напрасно, разумеется.
* * *На исходе зимы неожиданно выпал снег, пушистый и мягкий. Он покрыл черный налет на сугробах, грязь на истоптанных дорожках, ветви деревьев. Денек выдался морозный, но ясный. Солнце светит по-весеннему ярко, и поднадоевшая улица за окном выглядит чистой и праздничной.
— Немедленно идем в парк! — смеется Оля; у нее сегодня выходной, да и я не обещал появиться в офисе. — Никаких отговорок! Когда ты в последний раз просто так, безо всякой цели гулял?
Хмыкаю. Оля, как обычно, права. Когда я в последний раз выходил на улицу без какого-то дела? Крохи свободного времени после работы, тренировок, домашних дел и… других дел проводил на диване, тупо уткнувшись в телефон. Забыл уже, каково это — просто гулять с любимой женщиной.
Машину не берем — до парка можно дойти пешком. Парк рядом с Олиным домом большой, развлечения сосредоточены на небольшом пятачке возле входа, а дальше он больше похож на лес, прорезанный широкими тропами. Ясный денек выманил из дома не только нас — от катка доносятся музыка и смех, на горке полно визжащей малышни, мимо радостно спешат лыжники. Эх, давненько я сам не вставал на лыжи, даже не вывез их из своей квартиры, так они и мерзнут себе на балконе. У Оли своих лыж нет, и теперь уже поздновато покупать — перед самой весной-то. Ничего, в следующем году с первым снегом экипирую всю семью, будем каждые выходные брать термос с чаем и рассекать на лыжах.
Ветви елей склоняются под тяжестью снега, на иголках лежат блестящие капельки воды, превратившиеся в ледяные жемчужины. В воздухе стоит аромат мороза и хвои. Оля держит меня под руку — чувствую сквозь все слои одежды тепло ее тела. Ей очень к лицу меховая шапочка. Любуюсь то ее мягким профилем, то уверенными движениями проносящихся мимо лыжников. Сбоку лыжня, по которой скользят в основном пенсионеры и дети, а спортивные ребята и девчонки рассекают елочкой по центру дорожки.
Разговариваем мы мало, но в нашем молчании нет ничего тягостного. Устал я, честно говоря, обсуждать Федькину школу, меню на неделю, будущую свадьбу… Все это нужно и важно, но можно же иногда и отдохнуть от суеты. Заслужили ведь мы хоть один спокойный денек…
Спрашиваю:
— Как дела на работе?
— Да у нас-то как обычно. А я тут с Людкой из поликлиники недавно болтала, так у них там ужас что творится. Представляешь, объявили обязательные медосмотры и сгоняют народ со всех предприятий чуть ли не силком. Персонал весь в мыле, обычных больных принимать некогда — все брошены на эту чертову профилактику. Главное, к чему такая срочность? Народ бесится, никто на эти медосмотры не хочет ходить, все саботируют кто как может… Антипрививочники оживились, теорию заговора опять включили какую-то. Типа под предлогом медосмотра всех то ли обрабатывают особым Даром, то ли проверяют на Дары… такая ересь. Но многие увольняются, лишь бы на медосмотр не идти. Или косят любыми средствами.
— Но на самом деле это просто стандартный медосмотр?
— Да Людке-то почем знать… Вроде выделен кабинет для какой-то спецгруппы. Никто не знает, что там происходит, слухи разные ходят…
Я, наверно, знаю, что там происходит — контора ищет свободных от Дара. Обязательный медосмотр… остроумно, ничего не скажешь. Вот только слишком много способов от него закосить, тем более что слухи уже гуляют.
Мимо проносится что-то ярко-красное. Оля вскрикивает и валится вбок, в заснеженные кусты — едва успеваю подхватить ее и помочь удержаться на ногах. Лыжник в красном комбезе на ходу оборачивается и весело орет:
— Нечего тут разгуливать, бабуля! Это лыжная тропа!
Это чмо толкнуло мою женщину⁈ Лыжник уже скользит прочь, но не зря же я столько месяцев занимался — и бегом в том числе… В несколько секунд догоняю его, толкаю на снег лицом вниз — одна лыжа нелепо заворачивается, другая с хрустом ломается. Острие палки едва не тычет мне в глаз. Выхватываю палку — парень вопит, когда петля выкручивает ему запястье. Бью оборзевшего хама его же палкой по ребрам, по ногам, по плечам — куда придется. Иногда для разнообразия добавляю ногой — не со всей силы, нет же цели переломать дураку кости. Лыжник сперва матерится, пытается встать и вроде даже угрожает, а потом уже только жалобно скулит.
— Хватит! — кричит кто-то совсем рядом. — Саша, прекрати немедленно! Да что с тобой такое⁈ Ты с ума сошел?
Оля. Лицо у нее красное, перекошенное, волосы взлохмачены. Шапочки на голове нет — слетела, должно быть.
Пожимаю плечами. Бросаю лыжную палку поперек валяющегося тела. Пытаюсь взять Олю под руку, но она гневно отстраняется:
— Что ты творишь⁈ Ты же чуть не убил этого мальчика!
— Убил, скажешь тоже… Просто проучил слегка. Будет знать, как толкать женщин, а потом еще хамить. Давай шапочку твою поищем.
Лыжник пытается встать, но мне уже нет до него дела. Олю трясет. Она кричит не своим голосом:
— К черту эту шапочку! К черту все! Ты избивал беспомощного человека, Саша! Ты мог его изувечить или убить!
— Да ничего с ним не сделалось, вон, уползает уже…
Лыжник и правда встает, снимает лыжи и ковыляет прочь, бросив снаряжение. На снегу остались красные брызги — как-то я, значит, попал ему по носу, пока он еще рыпался.
— Он же не нарочно меня толкнул! — не унимается Оля.
— Если бы он сразу извинился, я бы его не тронул. Но никто не имеет права тебя толкать, будто бы так и надо. Ну всё, всё, не плачь. Идем домой.
Губы Оли дрожат, по щекам бегут слезы. А ведь вроде бы женщина должна быть счастлива, когда мужчина ее защищает. Оля не такая, как другие женщины, за это я и полюбил ее, но, Господи, как же ее прекраснодушие иногда утомляет… Делаю движение, чтобы обнять Олю, но она меня отталкивает:
— Ты бы себя видел… — выдавливает она. — Это был словно… не ты. Что… что с тобой? Как ты мог?
Я так и не рассказал ей, что убил человека там, на безымянном острове. Объяснил, что была перестрелка, меня зацепило — без подробностей. Ни к чему это было.
— Ну а как еще я мог, а⁈ — тут уже я начинаю заводиться. — Я что, должен был смирно стоять и смотреть, как тебя обижают⁈ Может, в ножки еще поклониться придурку этому⁈
— Саша, успокойся….
— Да спокоен я! — все-таки перехожу на крик. — Оля, спустись наконец с небес на землю! Ты понимаешь вообще, в каком мире мы живем? Надо уметь постоять за себя и за тех, кого любишь!
Вокруг нас никого нет. Наверно, все, кто шел в эту сторону, увидев нас, предпочли развернуться. Беру себя в руки:
— Мне жаль, что это тебя напугало и расстроило. Но Оль, невозможно же по-другому, понимаешь? Нельзя всегда быть милым и приятным, тогда тебя втопчут в грязь, раздавят, уничтожат…
Лесную тишину разрывает вой сирены. Он не с неба идет — из моего кармана, где лежит телефон. Прежде я слышал его только в демонстрационном режиме — и надеялся, что не услышу больше никогда.
Это экстренный вызов из Штаба.
Где-то произошел Прорыв.
Другими глазами-1. Инструкция к жизни
Май 2029 года
Максим Сухомлинов, 20 лет, безработный
Максим давно уже мечтал только об одном: укрыться ото всех. От матери с ее истериками, от отчима с его упреками, от сеструхи с ее бесконечными созвонами с подружайками, но главное — от близнецов-племянников; в двушке-распашонке спасения от этих двухгодовалых террористов не было. Едва один спиногрыз засыпал, другой тут же начинал вопить и будил его, и так по бесконечному кругу. Из-за этого Максим не высыпался, завалил сессию и вылетел из универа. Теперь маленькие засранцы подросли и к непрерывным воплям добавились шаловливые ручонки, уничтожающие все, до чего дотягивались. Так Максим лишился ноутбука, а вместе с ним возможности подрабатывать созданием сайтов. Ноут был куплен в кредит, так что теперь Максима доставали не только родственники, но и коллекторы.