Ловцы фортуны
Филип лежал разбитой, безвольной грудой, рубашка и брюки на нем порвались, в этих местах кожа была обожжена и ободрана песком. Он был полубезумен от жажды, отчаянно пытаясь освободить мозг от марева боли и стыда. Прошло довольно много времени, прежде чем он открыл глаза и с удивлением заметил, что не одинок. В нескольких дюймах от его лица из норки выбрался жук и заспешил прочь странной плавной перебежкой. Через пару минут он увидел ящерицу с лопатообразной мордочкой, которая чего-то испугавшись неожиданно нырнула в песок. Медленно с болезненными усилиями Филип принудил себя сесть. Песок рядом вновь зашевелился, появилась змея и извиваясь поползла по склону дюны, совершая всем своим гибким телом резкие отрывистые движения. Какая-то вера, инстинктивное желание жить забрезжили в измученном жарой и жаждой сознании Филипа. Вода, он должен найти воду! Проклятье, если эти твари могут жить в пустыне, сможет выдержать и он. С трудом поднявшись на ноги, он заковылял по песку, следуя отпечаткам копыт.
Губы его растрескались, язык страшно распух. Жажда была движущей силой, толкающей его вперед — мучительно, шаг за шагом — к воде, к берегу, где он мог найти помощь. Но его сил, подорванных годом тяжелого пьянства, было недостаточно для такого испытания, и он вынужден был постоянно останавливаться, в отчаянии оглядывая бесконечные гряды багрово-золотых дюн — безлюдных и безжизненных. Вскоре он уже полз на четвереньках, и его вывалившийся язык болтался как уродливый лоскут кожи. Он понятия не имел, насколько продвинулся и сколько ему осталось пройти. Вода, он должен найти воду, и эта мысль помогала ему влачить вперед измученное тело.
Но поднялся ветер, взметая песок пустыни и полностью уничтожая следы копыт. Филип в отчаянии попытался двигаться быстрее, цепляясь за песок кровоточащими пальцами, но вскоре настал момент, когда следы исчезли и перед ним простерлась гладкая пустыня. Он заблудился.
В нем осталось так мало сил, что он не мог даже плакать. На миг он растянулся на горячем песке, гладя на безжалостное солнце, сжигавшее его тело. Его мозг был слишком обессилен, чтобы попытаться определить направление движения. Ветер усилился, швыряя ему в лицо жалящий песок, принуждая закрыть глаза и вот так слепо продолжать борьбу — но теперь он двигался только кругами, задыхаясь… задыхаясь… Остановки в его движении становились все чаще и дольше, и наконец его раскинутые руки, судорожно загребавшие песок, замерли. Никакие образы Мэтью или Тиффани не возникали в обезумевшем мозгу, только вода… Жизнь или смерть, мать-земля? — теперь он знал ответ…
Часть четвертая
Южная Африка
1914 год
Глава семнадцатая
Миранда обожала рэгтайм. Она могла танцевать его до бесконечности, полностью отдаваясь его бешеному ритму. Ее спутник находил подобное увлечение удивительным. Будучи на десять лет старше, он был куда менее чувствителен к синкопам и медному сверканию инструментов плебейской американской музыки и считал этот фанатизм несовместимым со спокойным, сдержанным характером Миранды. Модная русская культура больше подошла бы ее утонченной натуре, полагал он, но, пережив увлечение балетом Дягилева, в особенности экзотической пластикой танцев и красочными нарядами «Шехерезады», Миранда осталась равнодушной к последней общей страсти к Шаляпину и его «Борису Годунову». Однако с того момента, как на лондонском ипподроме открылся танцзал «Хэлло, рэгтайм», никакое количество повторений модного «Александр Рэгтайм Бэнд» или «В ожидании Роберта Э. Ли» не могло утомить ее.
Разгадка была в ритме, который неустанно повторяли ее ноги. Рэгтайм был громким, или по крайней мере она могла почувствовать его вибрацию. Рэгтайм был полон свежести, пыла, и она впервые ощущала, хотя бы отчасти, то состояние возбуждения, которое другие считали само собой разумеющимся. О да, Миранда любила рэгтайм!
Ей льстило, что люди были склонны забывать о ее глухоте, отчасти потому, что она никогда не рассматривала ее как помеху, не требовала к себе особого отношения и не пользовалась ею как предлогом, чтобы избегать нежелаемых ситуаций. Если Миранду приглашали в оперу, она шла, хотя получала от этого мало удовольствия. С театром было лучше — у нее было исключительно острое зрение как бы в качестве компенсации за утерю слуха, и она могла читать по губам даже на значительном расстоянии. В разговоре только монотонность ее голоса и то, что временами она говорила слишком громко и имела манеру пристально смотреть на лицо собеседника, выдавало ее глухоту. Как большинство девушек своего класса, Миранда свободно говорила по-французски и по-немецки и даже немного по-итальянски, но в отличие от них ей приходилось прилагать для этого куда больше усилий. Однако хвастаться успехами было не в характере Миранды, все ее усилия были ради Мэтью, и, пока он ценил ее достижения, она не нуждалась больше ни в чьих поощрениях.
Единственным занятием, от которого она ранее всегда отказывалась, были танцы. Она была высокой — такого же роста, как и Тиффани, и это вкупе с ее неспособностью четко слышать музыку, убедило ее, что она выглядит смешной и неуклюжей. Поэтому она только смотрела, не выдавая зависти, как ее современники осваивают танго, «индюшачью рысь» и «кроличьи объятия».
Спутник, не разделявший ее нынешней страсти к рэгтайму, уговорил ее пообедать, и сейчас, после посещения театра, они сидели в «Савое».
— Надеюсь, тени под твоими глазами не означают, что ты слитком много работаешь, — мягко заметил Дик Латимер.
Их отношения с Диком длились уже более года, но Миранда не уставала удивляться, почему друг Филипа проявляет к ней столь явный интерес; ее самооценка была серьезно подорвана неприязнью брата, и она не могла понять, почему лучший друг Филипа может относится к ней по-иному. Она полагала, что он ухаживает за ней отчасти потому, что она сестра Филипа и таким образом он сохраняет связь со своим прошлым, и, конечно же, его привлекает ее состояние. Издевка Джулии, брошенная много лет назад, — что физический недостаток уменьшает ее брачные перспективы — намертво запечатлелась в мозгу и сердце Миранды. Другие могли забыть об ее недостатке, но сама Миранда — нет, ни на единый миг. До нее просто не доходило, что прелестное лицо, пышные рыжевато-золотистые волосы и глаза васильковой синевы, высокая стройная фигура и чарующие манеры могут быть привлекательны сами по себе. Ее природную скромность усиливало то обстоятельство, что свойственные ей хладнокровие и самодостаточность напрочь пресекали всякие вольности и комплименты.
— Я работаю много, но это мой собственный выбор. — Миранда говорила защищаясь, поскольку, вместо того, чтобы оценить его заботу о своем здоровье, она истолковала замечание как критику в адрес своей внешности.
Дик вздохнул. Как пробиться к сердцу этой девушки! Ее сдержанность казалась непоколебимой, однако он был уверен, что под этой оболочкой таится жар, и пламя ждет лишь какого-то магического знака, чтобы вырваться на свет. Какие бы комплексы и проблемы не ограничивали проявления ее чувств, нет сомнения, что она истинная дочь своего отца. А ни один человек, мужчина или женщина, молодой или старый, не мог не почувствовать бьющей через край жизненной силы и сексуальности Мэтью.
Дик с трудом заставил себя сосредоточиться на настоящем моменте, а не своих надеждах и фантазиях.
— Нельзя, чтобы ты позволила своим алмазам полностью возобладать над тобой, — деликатно, но настойчиво сказал он. — Разве не время допустить в свою жизнь что-нибудь еще… или кого-нибудь?
Под «алмазами» Дик разумел Мэтью, хотя не собирался вмешиваться в ее личные отношения с отцом. Он действительно желал ее физически, ибо она была очень красива, но он желал и ее состояние тоже, ибо даже наследник древнего титула нуждается в богатстве и власти, что дают «Даймонд Компани» и Синдикат. Если, чтобы завоевать ее, придется делить ее с Мэтью, значит так тому и быть. Все, что он старался сделать теперь — это намекнуть, что заинтересован ее будущим. Однако настроение Миранды мгновенно изменилось.