Отражения (СИ)

— Ты ведь знаешь, в чём причина, верно? Знаешь, почему я себя так… странно веду?
Гарри молча смотрел на неё, и Гермиона едва заметно сжала кулаки: так они сами втроём когда-то смотрели на родителей Невилла в Мунго.
— Знаешь, — быстро шепнул он ей на ухо, — как бы там не искалечила тебя эта сука Лестрейндж, я всё равно всегда вижу мою подругу, храбрую и добрую.
Гермиона отшатнулась.
— Лестрейндж? Когда пытала Круциатусом?
Гарри тихо добавил:
— Ты, конечно, сильная. И никогда в это не верила. Но ты изменилась с того момента. А потом, когда твои родители скандалили из-за того, что ты стёрла им память… я ещё тогда понял, это была Авада для тебя, и прежняя Гермиона, похоже, умерла.
Гермиона закрыла глаза и потёрла виски.
«Беллатриса! Именно! Вот кого напомнил смех отражения!»
— Так вот оно в чём дело… Гарри, послушай!
— И знай, — быстро поговорил он, — я никогда не оправдывал Рона… Просто я люблю Джинни, понимаешь?
— Встретила старого друга? — Люциус подошёл неожиданно, и Гермиона вздрогнула. — Мистер Поттер.
— Всего доброго, Гермиона. Мистер Малфой.
Гарри уходил от них по коридору, унося вместе с собой ответы на новые вопросы, которые всё множились и множились.
Гермиона с трудом дождалась, когда они наконец покинули Министерство через камин и оказались на Косой Аллее.
Люциус протянул ей руку.
— Ну что, готова? Идём к Мадам Малкин.
Он ожидал всего, чего угодно, но только не того, что она вычудила. Гермиона сделала шутливый книксен и улыбнулась:
— Сердечно благодарю вас, мистер Малфой, за то, что помогли мне вернуть палочку!
И трансгрессировала неизвестно куда.
* * *
Люциус обнаружил её минут через десять на Кавинтон-роуд, на крыльце двухэтажного дома из красного кирпича, обсаженного клёнами. Гермиона колотила в дверь что было сил, и та дрожала и прогибалась под неистовым натиском.
— Мама! Папа! Мама! Маа-а-а-ама-а-а!
Вдруг дверь распахнулась. На пороге показался низкорослый мужчина в клетчатой рубашке и потёртых джинсах.
— Какого чёрта ты творишь?! Я сейчас вызову полицию!
Узнав её, он замер и нахмурился.
— Чего тебе?
— Папа, папа… — Гермиона никак не могла набрать воздуха в грудь, чтобы спросить главное.
Она помнила отца совсем другим, а в этом мире он похудел и осунулся, глаза прятались в паутинах морщин.
— Какой я тебе папа? — передразнил он. — Ты же ведьма? А я человек! Ты ушла, отказалась от нас, жалких магглов. Так?
— Я была не права! — закричала Гермиона, глотая слёзы. — Это была ошибка! Папа, скажи… скажи, пожалуйста… мама, где мама?
Отец замер, с недоверием и презрением глядя на неё.
— Её нет.
— Где она? В гости уехала, к бабушке? Куда? В Колвер?
Он смерил её холодным взглядом и бросил:
— Загляни-ка на Хайгейт, дочка, — голос его дрогнул. — Умерла она! Не вынесла твоего предательства!
И с треском захлопнул дверь.
Гермиона растерянно протянула руки к дому, не то желая обнять, не то, вопрошая: что же это, за что же это? Но дверь оставалось закрытой. Глухой. И немой. Хайгейт — это ведь… Это Лондонское кладбище.
Она прислонилась спиной к косяку и бессильно съехала на вытертый коврик у крыльца. А потом бросила под ноги палочку — зачем она, если не может вернуть маму? И, сжав в кулаках длинные пряди, зарыдала от боли.
Гермиона ревела некрасиво, размазывая солёные слёзы по щекам, и не сразу заметила, как рядом опустился Люциус. Он просто сидел и молчал, покручивая в руках её палочку.
В доме наверняка слышны были эти звуки, но никто не вышел. Только жёлтые листья с клёнов падали на крыльцо и шуршали, подгоняемые тёплым лондонским ветром. У соседей кто-то равнодушно включил музыку. Где-то за забором лаяла собака.
Люциус не делал ни единой попытки хоть как-то утешить её, а Гермионе именно в этот момент хотелось, чтобы её хоть кто-нибудь обнял, пусть даже Малфой. Хотелось хоть немного тепла.
— Я так надеялась… — прорыдала она, — что хотя бы здесь… она будет жить… а я её обниму… хотя бы ещё ра-а-а-аз!.. я будто второй раз её потеряла…
 
Вскоре Гермиона затихла. Она забрала у Люциуса палочку и обняла колени, пустыми глазами глядя на проезжую часть, по которой одна за другой проносились машины и жёлтые кэбы. На душе было пусто и холодно.
— Знаешь… — начал Люциус, — когда Нарцисса умерла, я долго не мог смириться. Долго спал в её комнате, перебирал её вещи. Они, знаешь, пахли ей. Так легче. А вот с её портретом долго говорить не мог…
— Отчего она умерла? — тихо спросила Гермиона.
— Волдеморт. Сразу, как только узнал, что она скрыла от него, что Поттер жив… Я иногда жалею, что этот ублюдок не может воскреснуть снова.
Гермиона испуганно подняла на него зарёванные глаза.
— Тогда бы я убил его. Сам, — пояснил Люциус. — Он ведь освободил меня из Азкабана в обмен на то, что его штаб-квартирой станет мой дом.
Он поднялся и протянул ей руку.
— Идём-ка.
— Куда?
— Туда, куда тебя послали. На Хайгет.
* * *
После посещения кладбища у Гермионы на душе осталась какая-то липкая тоска. Она, будто сажа, обволакивала и чернила настроение, даже несмотря на то, что они вместе с Люциусом наколдовали приличный венок белых лилий и положили его к каменному надгробью.
В мэноре ведьма стояла напротив зеркала и разглядывала своё отражение.
— Что тебе сделал Рон? Почему ты сдалась. Почему именно Люциус?
Но отражение, конечно, только молчало и хмурилось.
Люциус достал из бара два бокала и крепкое шерри.
— Пей. Тебе нужно.
Гермиона осушила бокал до дна и поморщилась от крепкого напитка, когда Малфой наполнил его во второй раз.
— До дна.
— А вы?
Он молча опустошил бокал и налил ещё.
— Не чокаясь.
Гермиона облизнула сладкие от вина губы. Нервы наконец распустило, туго натянутые, как струны, они теперь снова стали свободными, живыми.
— Никогда столько не пила на голодный желудок… — пробормотала, качнувшись, Гермиона. — Оу, Люциус, у вас есть приличный стейк и красное вино?
— Зачем тебе?
— Мы будем делать мясо по-французски!
— Мы? Есть же домовики.
— Всё волшебство мяса по-французски и есть в том, чтобы приготовить его своими руками!
Она укоризненно взглянула на него, и Люциус понял, что Гермиона опьянела. Спорить в ней в таком состоянии он не стал, и решил посмотреть, что из этого выйдет. Хотя бы из праздного любопытства, почему нет?
Пока он размышлял, Гермиона спустилась на кухню и уже вовсю суетилась у разделочного стола, что-то напевая себе под нос. Она заколдовала молоток, и пока он отбивал вымоченное мясо, смазала форму для запекания.
— Люциус, нарежь пока картошку, вот так, ломтиками!
Он покачал головой.
— Я никогда не резал картошку.
Гермиона рассмеялась.
— Ну ты даёшь! Иди сюда, сейчас мы исправим это упущение! Только ты так рубашку испачкаешь…
Глядя на то, как Люциус закатывает рукава, она вдруг поймала себя на странной мысли: что на этом широком запястье отлично смотрелись бы часы с большим чёрным циферблатом и посеребрённым браслетом. А ещё: как красиво контрастирует чуть загорелая кожа с белоснежной рубашкой. И только потом вдруг поняла, что говорит ему «ты». Это казалось таким естественным, как дышать или колдовать.
— Так, что дальше? — с деланной серьёзностью спросил Люциус.
— Галстук, — Гермиона удержала в себе желание подойти и развязать его самой. — Надо бы убрать галстук, иначе его запачкаешь.
И пока Люциус снимал его, обнажая шею, она поняла, что любуется тем, как раздевается этот странный мужчина.
«Скоро ты вернёшься домой, Гермиона. Скоро. И ты забудешь об этом. Навсегда».
Она вручила Малфою нож в правую руку и встала позади, но так было неудобно: из-за массивной мужской фигуры миниатюрная ведьма не доставала до стола. Тогда Гермиона недолго думая поднырнула под его левую руку и оказалась спиной к нему.