Конторщица 4 (СИ)
В общем, для начала мне нужно собрать сведения о ней.
Вопрос о том, чтобы бросить беднягу здесь навсегда я даже не рассматривала. Неэтично это. Аморально! Я заняла её тело, пусть и не по своей воле, а она попала в эту бегемотиху. Я-то смогла встать на ноги, а вот она — нет. И я просто не имею морального права бросить её на произвол судьбы.
Примерно так я рассуждала. Ещё не зная, что и как делать дальше.
После ужина я вышла в коридор. Дежурная медсестра о чём-то удручённо жаловалась уборщице. Я прислушалась:
— И отчёт по инвентаризации нужно сдать до завтра, а я не успеваю! Уволюсь к чёрту! Лучше поеду к матери в Новопрядилиху!
— Но Тамара Васильевна, — вздохнула уборщица, подмахивая шваброй пол, — вы же сами знаете, что Аким Романович опять кричать потом будет… Всем достанется. Лучше задержитесь и сделайте всё.
Я дождалась, когда сердобольная уборщица уйдёт, гремя вёдрами, и подошла к дежурной медсестре. Та торопливо что-то писала, низко-низко склонившись над записями.
— Тамара Васильевна, — сказала я.
— Вы почему ещё здесь? — нахмурилась она, поднимая голову от бумаг, — вы же на дневном стационаре, Горшкова. Можете идти домой. А утром, чтобы к семи вернулись.
— Я ЭКГ ещё не сдала, — пожала плечами я, — доктор в поликлинике задерживается, там медосмотр какой-то. Мне сказали подождать.
— Ну так идите в палату и ждите! — строго велела дежурная, — вас вызовут.
— Скучно там, — вздохнула я, — я услышала, что вы отчёт не успеваете. Давайте помогу. Хоть время быстрее пролетит.
— А вы умеете? — сквозь стёкла очков недоверчиво уставилась на меня дежурная сестра.
— Я заместитель директора депо «Монорельс» вообще-то, — напустив важного вида, усмехнулась я, — как думаете, умею?
Тамара Васильевна расцвела облегчённой улыбкой.
С отчётом мы управились примерно за полчаса. Так-то он не сильно большой, но куча цифр, всех этих инвентаризационных номеров, чуть где-то ошибешься, и всё заново перепроверять приходится, аж в глазах рябит. А вдвоём, когда одна диктует, другая пишет, оно и быстро, и почти безошибочно получается. Так что управились мы скоро.
— Чаю хотите? — отложив выполненный отчёт в аккуратную папочку, Тамара Васильевна стала сама любезность.
— А мне разве можно? — спросила я, — мне же ЭКГ ещё…
— А я вам некрепкий сделаю, — отмахнулась та и вытащила из ящика стола начатую упаковку «Три слона».
Пока вода закипала, мы немного поболтали, о погоде, о суровости завотделением, о том, что практиканты совсем распоясались, что в медучилище уже не учат так, как раньше учили, и что оно дальше будет от таких вот «специалистов» — непонятно.
Затем Тамара Васильевна бросила по щепотке чая прямо в стаканы и залила кипятком. Я решила, что момент подходящий:
— А что это за женщина такая среди пациентов? — спросила я.
— Какая женщина? Здесь их много, женщин.
— Очень толстая, больше центнера, наверное, — начала объяснять я, — С таким обрюзгшим лицом. Я, как её увидела — даже испугалась.
— Так это же Борейкина, из пятой палаты, — Тамара Васильевна раскрыла пачку вафель «Артек» и положила на блюдечко. — Да, точно. Вера Борейкина. Угощайтесь, это свежие вафли.
— А что с ней? — я взяла одну вафлю, из вежливости.
— Вялотекущая шизофрения с элементами маниакально-депрессивного психоза в стадии ремиссии, — вздохнула дежурная медсестра, — она уже тут года два у нас обитает, если не ошибаюсь. Постоянный пациент. Вы с ней поосторожнее при встречах. Старайтесь не контактировать по возможности.
— Бедняга, — вздохнула я, размышляя, что делать дальше.
— Да уж, — покачала головой Тамара Васильевна. — Она, когда сюда попала, сначала вполне вменяемая была, мы даже думали, что симулирует.
— Как это?
— Ой. Да здесь многие симулируют, — грустно усмехнулась дежурная, — кто-то, чтобы не посадили, кто-то, чтобы алименты не платить. Тунеядцы, чтобы на работу не ходить. Причины разные у всех. И наша задача выявлять этих симулянтов.
Я потрясённо уставилась на медсестру. Не знала таких вот нюансов.
— Поэтому, когда она сюда только попала, мы сначала на неё тоже подумали, — насыпала сахар в чай Тамара Васильевна и, помешивая ложечкой в стакане, пододвинула сахарницу ко мне. — Берите сахар, Лидия Степановна.
— Нет, спасибо, я не люблю сладкое, — рассеянно поблагодарила я и задала главный вопрос, — а давно у неё ухудшение случилось?
Но ответить на вопрос не дали — вернулся доктор и меня позвали на ЭКГ. Пришлось идти. Но ничего, контакты с медсестрой налажены, я таки рано или поздно узнаю всё.
После процедуры, я вернулась в палату и, дождавшись, когда пациенты уйдут смотреть диафильмы, тихонечко проскользнула обратно на веранду.
Там меня уже нетерпеливо ждала Вера Борейкина. Точнее Лида Горшкова в теле Веры Борейкиной.
— Ты пришла, — тихо выдохнула она с такой непосредственной радостью, что у меня аж защемило сердце.
— Ну я же обещала, — ответила я.
Мы разговорились.
— А почему ты здесь так долго? — спросила я. — ты же вроде вполне нормальная.
— Да я больше симулирую, — вздохнула она, — понимаешь, мне же возвращаться некуда. И я не знаю, кем была эта женщина. Какая она. Какие у неё родители. Может, дети, муж есть. И вот что я в её жизни делать буду? Я не актриса. Понимаешь, мне страшно же! — всхлипнула она, вытирая рукавом замызганного халата слёзы.
Я понимала её прекрасно. Мне тоже было ужасно страшно, когда я попала сюда, в её тело.
— Но я больше не могу так жить, — слёзы опять потекли по её толстым щекам, — они держат меня на уколах и таблетках. Ты посмотри на эту тушу. Меня от них разносит. Я постоянно хочу есть. И мышцы всё время спазмами скрючивает. Больно так, что орать охота.
Я вздохнула. Ну что тут скажешь. Вот уж не повезло — так не повезло.
— Ты же домой сейчас ночевать пойдешь? — вдруг встрепенулась она.
Я кивнула.
— А ты можешь принести мне ирисок? Хоть пару штучек, — она с каким-то по-детски сконфуженным видом просительно улыбнулась, — я страсть как ириски люблю. Особенно «Тузик». Батончики тоже люблю, но они дорогие. Уже тыщу лет не ела. Скоро вкус забуду.
Я пообещала принести ирисок и батончиков, сдерживаясь, чтобы не расплакаться тоже.
Вот же как не повезло ей.
Домой вернулась почти затемно. Всю дорогу размышляла о той несчастной женщине, которая была Лидочкой. Да так заразмышлялась, что чуть остановку свою не пропустила. Пришлось автобус чуть ли не на ходу останавливать.
Водитель поворчал, но остановился, хоть и в неположенном месте.
Хоть бы поскорее уже права получить и за рулём самой ездить.
Я понуро шла по асфальтированной дорожке, на которую густо падали лиловатые тени от тополей и ясеней. Света одинокого уличного фонаря не хватало, чтобы разогнать их все. В вечерних сумерках оглушительно трещали кузнечики. Где-то, в соседнем дворе, заухал филин. С третьего этажа, из раскрытого окна вдруг заголосила Ядвига Поплавская: «…прошу тебя, в час розовыйнапой тихонько мне, как дорог край березовый малиновой за…» и, хрипло закашлявшись, внезапно умолкла на полуслове. Остро пахло свежескошенной травой и ночными пионами. А на душе у меня было так тяжко, так муторно, что я и не заметила, как из тени от кустов сирени отделился силуэт человека.
От неожиданности я вздрогнула и сбилась с шага, чуть не угодив носом в клумбу с пионами. Ещё и лодыжку подвернула.
— Лида, — голосом Будяка понуро сказала тень. — Давай поговорим?
— Твою ж мать! — в сердцах воскликнула я. — Вот зачем так пугать!
— Я же не нарошно, душа моя, — голосом, начисто лишенным любого мало-мальского раскаяния, сообщил Будяк. — Темно тут. Под ноги же смотреть надо.
Я вспыхнула от досады и негодования.
— Давай помогу, — крепкая рука Будяка по-хозяйски подхватила меня под руку.
— Пусти! — возмутилась я. — Руки убери!