Восстание святого (ЛП)

— Это просто умопомрачение, не так ли? Ненавидеть меня и в то же время жаждать моих прикосновений.
— Я не ненавижу тебя.
Ее слова застали меня врасплох, и я замер.
— Ты не входишь в список моих любимых людей, но я не ненавижу тебя.
Мысль о том, что она не ненавидит меня, встревожила меня так, как я никогда не испытывал раньше, и мне это не понравилось. Мне не нравилось, как она скручивала мои внутренности, словно колючая проволока.
Я продолжал тереться между ее ног, серые простыни под ней уже намокли от ее возбуждения, а мой член снова стал твердым и готовым. Каждый раз, когда я нажимал на ее вход, мой член дергался от желания войти в нее, и по тому, как извивалось ее тело, я знал, что она жаждет этого, жаждет быть растянутой и наполненной. Может быть, это было чувство вины за то, как я обошелся с ней раньше, как оставил ее неудовлетворенной и ноющей, но потребность доставить ей удовольствие пересилила мою потребность ощутить ее изнутри.
Жадные пальцы гладили ее скользкую щель, и я уделил немного больше внимания тому чувствительному бутону, который в конечном итоге должен был подтолкнуть ее к краю.
— Святой, это не то, чего я хочу.
Я ухмыльнулся.
— Твое тело, похоже, не согласно.
— Нет, я имею в виду… — она задыхалась, когда я сильно прижимался к ее клитору, — я имею в виду, что не хочу твоих пальцев.
— Тогда чего же ты хочешь?
Она попыталась оглянуться через плечо, но из-за связанных запястий это было слишком сложно сделать.
— Я хочу тебя.
Я просунул палец в ее вход, и она зарылась лицом в простыни.
— Ты хочешь сказать, что хочешь мой член?
— Да, — вздохнула она, и этот звук ударился о кончик моего члена. Может быть, я слишком любил эту игру. Может, играть с ней стало слишком увлекательно, чтобы остановиться. Смотреть, как она извивается, слышать ее мольбы, наблюдать, как она сдается в борьбе, пытаясь удовлетворить свое ноющее тело, было чертовски прекрасно. Я просто не мог остановиться.
Быстрее, сильнее и энергичнее я работал с ее телом, ее задыхающиеся вздохи превращались в громкие вздохи удовольствия, когда я торопил ее к оргазму, которого я лишал ее уже достаточно долго.
— Святой, не надо. Не так… — Ее тело напряглось, шея выгнулась дугой, и она вскрикнула в тот же момент, когда стенки ее киски сомкнулись на моих пальцах. Устроившись между ее ног на коленях, я наблюдал, как напряглись щечки ее попки, как сжались бедра, когда кульминация пронеслась по всему ее телу. Ее руки дрожали, дыхание было громким и затрудненным. Это была самая эротичная сцена, которую я когда-либо наблюдал, даже лучше, чем накануне вечером, когда она кончила на моем обеденном столе.
Последние толчки оргазма покинули ее содрогающееся тело, и она обмякла на матрасе. Я провел влажными пальцами по ее бедру и развязал цепи вокруг ее лодыжек. Вокруг ее ног остались красные круги истерзанной плоти, и мне нравилось это зрелище, доказывающее, насколько я на самом деле охуенен.
Я встал, поправил стояк в штанах и снял ремень, которым обвязал ее запястье. Она приподнялась на руках и коленях, ее темные кудри в беспорядке разметались по раскрасневшемуся лицу.
Я ухмыльнулся.
— Чувствуешь себя лучше?
Гневные глаза застыли на моих, и, клянусь Богом, я увидел в них адское пламя.
— Теперь я тебя ненавижу.
21
МИЛА
Ненависть — сильное слово. Смелое. Мощное. А в данном случае… ложь. Но я не могла придумать другого слова, чтобы описать то, что чувствовала. Пока его не было, пока он пил бурбон, запах которого я ощущала на его дыхании, когда он чистил мое лицо, я была здесь, внизу, в агонии. Мое тело так отчаянно требовало разрядки, что я не могла перестать тереться о шелковые простыни, что совершенно не снимало боли. Мне снова было двенадцать лет, и я только что открыла для себя прелесть мастурбации, не понимая ее механики.
 
Все время, пока я лежала и надеялась, что он вернется, я пыталась заставить себя представить тело Брэда, истекающее кровью на белом ковре. Я пыталась вспомнить, как испугалась, когда Сэйнт поспешил вывести меня из отеля, угрожая устроить резню, если я даже подумаю о побеге. Я хотела снова почувствовать страх, панику, унижение, когда он заставил меня идти голой по коридору и принимать душ, пока он наблюдал за мной. Если бы я могла вспомнить все эти вещи, вытащить их на передний план своего сознания, может быть, тогда я перестала бы думать о том, как хочу почувствовать его внутри себя. Почувствовать, как его тело вводит меня в состояние эйфории, которое выбивает из меня весь воздух. Но как бы я ни старалась загнать эти чувства в себя, огонь, который он разжег, был слишком силен, пламя слишком яростно… и я ничего не могла сделать, чтобы погасить его. Полтора дня я не могла пошевелиться, ощущая вкус его спермы на своем языке и фантазируя о том, каково это, наконец-то быть полностью удовлетворенной. А когда он вернулся, то лишь дразнил меня, доставляя лишь малость удовольствия. Это можно сравнить с тем, как если бы хищник питался тофу.
Я встала и стянула платье с бедер, чтобы прикрыть себя, трусиков нигде не было видно. Он уставился на меня с выражением ошеломленного удивления и скептицизма.
— Что?
— Я тебя чертовски ненавижу. — Сплюнула я.
Его ноздри вспыхнули, а челюсть затряслась, но мне было все равно. Мне было все равно, если бы я вывела его из себя, нажимала на его чертовы кнопки, пока он не сорвется и не набьет мне морду. Это было бы куда менее болезненно, чем то, что он только что сделал со мной.
Святой поднял один палец перед своим лицом, и я сузила глаза, слишком хорошо зная, какой именно это чертов палец.
Я положила руки на бедра.
— Значит, мой рот достаточно хорош для твоего члена, но не для моей как ты там говорил… пизды?
— Господи Иисусе, — пробормотал он и провел пальцами по своим волосам, которые были в совершенном беспорядке. Возможно, более подходящей фразой было бы сказать, что "Я ненавижу себя".
Я ненавижу себя за то, что поддалась.
Я ненавидела себя за то, что позволила дьяволу соблазнить меня.
Я ненавидела себя за то, что не возненавидела его.
И больше всего я ненавидела себя за то, что мне нравилось то, что он делал со мной. Мне нравился его ремень на моей заднице. Его унизительные слова. Его член в моем рту. Мне нравилась свобода, когда я наконец-то разрушала стены и впускала в себя тьму. Но я ненавидела тот факт, что это должен был быть не он. Это не должен был быть человек, которого я должна была ненавидеть. От которого я должна была бежать.
Святой швырнул свой ремень через всю комнату.
— Будь благодарна за то, что я позволил тебе освободиться.
— Благодарна? — Фыркнула я. — За что? За то, что свалил на третью базу? Дважды?
Он прикусил губу, его челюсть тикала, пока он потирал затылок, вены на его руках вздувались от силы.
— Иди прими душ. Сейчас же.
— Знаешь, я не думаю, что мне нужен душ, раз ты уже вытер свою сперму с моего лица. — Я пожала плечами. — Но знаешь, что, я понимаю. Наверное, я должна быть благодарна. Ты привык трахать таких женщин, как Анете. Красивых светских львиц с изнеженными вагинами единорогов. Нет причин, по которым ты захотел бы быть с такой женщиной, как я, женщиной, которая годится только на то, чтобы сосать твой член, и больше ни на что.
Я повернулась на каблуке, юбка моего платья задралась за задницу, когда боль пронзила мою руку, когда он схватил меня за локоть и крутанул. Он рванул меня назад, ударив спиной о стену, дикие глаза впились в мои.
— Ты думаешь, я не трахнул тебя, потому что ты недостаточно хороша?
— Может быть. А теперь отпусти меня. — Я уперлась ему в грудь, пытаясь оттолкнуть его. Но он не сдвинулся ни на дюйм. — Отпусти меня! — Я схватила ткань его рубашки и разорвала ее посередине, пуговицы зазвенели на земле. Боже, я была так зла, расстроена и, наверное, плохо соображала. Может быть, именно так я ощущала стокгольмский синдром. Что-то, что ты не можешь объяснить, какое-то странное дерьмо, которое заставляет тебя делать то, что ты обычно не делаешь. Например, провоцировать дьявола.