Ровно год

— Здорово, приятель! — Ист наклоняется почесать его за ушами. — Привет-привет, дружище, я по тебе соскучился. Вот так, так.
Денвер немедленно плюхается на спину и подставляет живот, и Лео догадывается, что Нинины поздние прогулки с собакой радовали кое-кого еще.
Ист продолжает ворковать с Денвером, тот наслаждается моментом, а Лео чувствует себя третьей лишней. Она вообще-то не предполагала такого расклада в обществе своей же собаки, но — ладно, пусть. Ист по крайней мере понимает, какой Денвер чудесный пес.
— А, — Ист поднимает глаза, — привет. Извини, просто давно не видел этого красавчика.
— Он тоже настаивал на вашей встрече, — шутит Лео. Ист негромко смеется. — А настаивать он умеет.
Ист наконец выпрямляется и стряхивает собачью шерсть с ладоней прямо себе на джинсы.
— Привет, — повторяет он и неловко обнимает ее одной рукой. — Я рад… что ты ответила в ее телефоне.
— Я тоже, — говорит Лео, и это правда. Дом больше не давит, не окутывает ее своей темной тоской, вне его стен дышится легче. — Прости, если, ну… испугала тебя.
Ист качает головой и встает на скейтборд.
— Не больше, чем я тебя, так что не переживай.
Все трое обходят парк по кругу, Ист едет на скейте, Лео и Денвер идут сбоку от него. Как правило, летними вечерами здесь людно — много детей, много любителей пикников на свежем воздухе, — но сегодня парк почти пуст, все семьи уже разошлись по домам и готовятся к первому школьному дню. Вспомнив о маме, одиноко сидящей перед телевизором, Лео ощущает легкий укол совести.
— Кгхм, — откашливается она. Ист поворачивает голову в ее сторону. — В общем, мне ужасно жаль, что все так вышло, ну, тогда, на похоронах. Я вполне пойму, если ты…
— Лео, Лео. — Ист резко останавливается, и Денверу, бегущему следом, приходится вернуться назад. — Все в порядке, все нормально. Ничего страшного.
— Но я…
— Все нормально, честное слово. Я не поэтому хотел встретиться, совсем не поэтому.
— Ладно, — говорит Лео, хотя в душе сознает, что, несмотря на заверения Иста, еще долго будет терзаться. — Но имей в виду: я сожалею и прошу прощения.
— Я тоже, — отвечает Ист.
Они двигаются дальше, и, когда, сделав петлю, возвращаются к песочнице, Ист задает вопрос:
— Как мама? — Лео молчит, не зная, что сказать, и Ист заполняет пробел сам: — Угу, я так и думал.
— Понимаешь, я даже помочь ничем не могу, разве что быть с ней, — принимается объяснять Лео. — Но все не так, как раньше, и дом для нас слишком большой и одновременно слишком маленький, и мама уходит спать в Нинину комнату, и… Прости, ты не об этом спрашивал.
— И об этом тоже.
— Наверное, нам просто тяжело, потому что… — Лео водит пальцем по шершавому цементу, чувствуя, как он царапает кожу. — …это происходит с нами обеими. Это не та ситуация, когда, например, мне грустно, а она может меня утешить, и наоборот. Мы не можем друг друга спасти, но мы живем под одной крышей, и, получается, это все, что есть у каждой из нас. И прямо сейчас у меня есть мама, которая пять дней не принимала душ.
Ист печально усмехается.
— После смерти мамы отец стал одержим чистотой. До этого он ни разу пылесос в руках не держал, а тут вдруг весь дом засиял. Нас с братом это дико бесило. — Помолчав, Ист добавляет: — Мы все горюем по-разному. Здесь нет понятия «правильно» или «неправильно». — Кивнув подбородком в сторону киоска, он предлагает: — «Слёрпи» [17] не хочешь? Я угощаю.
Полчаса спустя они сидят перед корпусом старшей школы. Губы у обоих перемазаны: красным — у Лео, синим — у Иста; оба залезли на массивную бетонную плиту-вывеску с выбитой на ней надписью «Старшая школа Лос-Энсинос» [18], хотя во всем кампусе нет ни одного дуба.
Денвер, умаявшийся на прогулке, спит в траве рядом с вывеской и тихонько похрапывает.
— Ну а ты как? — спрашивает Лео, пытаясь выскрести остатки льда с помощью закругленной ложки на конце трубочки. Она давно хотела задать этот вопрос, мешавший ей во рту, словно камушек.
 
Ист лишь пожимает плечами и слегка встряхивает в стакане лед.
— Честно? Не знаю.
— Вот я и тоже.
— Вроде бы только что все было нормально, а потом вдруг я ловлю себя на том, что набираю ей сообщение или вижу фото в телефоне, и тогда…
— И тогда все как будто происходит заново? — заканчивает фразу Лео.
Ист пристально на нее смотрит. Даже в сумерках Лео видит, почему Нина по уши в него влюбилась. Невозможно не заговорить с парнем, у которого такой добрый взгляд.
— Именно, — вполголоса произносит Ист. — У тебя так же?
Лео качает головой:
— Я вообще ничего не помню.
На несколько секунд между ними повисает тишина, потом Ист ставит стаканчик рядом с собой на плиту.
— Как это?
— Я помню вечеринку — эта часть запомнилась мне хорошо; помню, как мы с Ниной сидели во дворе у бассейна. — Лео на миг запинается, как будто бы вновь ощутила тепло Нининой ладони; Ист терпеливо ждет, пока она соберется с мыслями. — Помню, как мы ехали и пели, и все. Авария просто стерлась из памяти.
Тихо, почти трепетно Ист спрашивает:
— А что первое помнишь — после?
— Гравий, — признается Лео. — Асфальт. Помню, как я пришла в себя. Помню какого-то человека. У него вот тут был бейдж, — Лео показывает на нагрудный карман своей рубашки. — Так я поняла, что что-то произошло. Что стряслась беда. — Ист не отрывает от нее огромных голубых глаз. — Знаю, звучит странно. Мама говорила, доктор в больнице назвал это… диссоциативной амнезией? Я ведь не ударялась головой, не получала сотрясения мозга, я просто… ничего не помню. Но доктор сказал, я не виновата, и…
— Нет-нет, конечно, не виновата. Прости. — Ист откашливается, качает головой. — Прости, я лишь пытаюсь это осмыслить. Ты абсолютно не виновата, — мягче повторяет он.
— А ты помнишь?
Подбородок Иста каменеет. Он молча кивает.
— Что ты помнишь? Все?
— Нет, — неохотно произносит Ист, потом снова прокашливается. — Лео, я не готов об этом говорить. — Он старательно смотрит в сторону, и Лео кажется, что сундук с сокровищами, который должен был открыться, захлопнулся у нее на глазах, и она подавляет желание расспросить Иста о последних минутах жизни своей сестры.
— Если ты когда-нибудь… — она наклоняется и гладит нежное ухо Денвера, — если ты когда-нибудь захочешь мне рассказать, то я… я должна это знать. — Лео старается не давить, не спугнуть Иста своим внезапным отчаянием. Улыбка еще не сошла с лица Иста, но глаза его не улыбаются. Нина — та всегда улыбалась во весь рот, а в моменты сильных эмоций ее глаза превращались в щелочки. Лео вдруг ощущает такую нестерпимую тоску по сестре, что ей приходится отвернуться. — Я спросила о тебе, а говорю о себе, — замечает она. — Как грубо.
— Не грубо. Нормально.
Ист умолкает, и Лео лихорадочно пытается заполнить тишину, как-то ее заглушить, чтобы не было так больно.
— Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но Нина тебя очень любила.
Стиснув зубы, Ист кивает, а потом начинает часто-часто моргать. Уже поздно, и лиловые сумерки сгустились в ночную темноту; в отблесках люминесцентных ламп, горящих в окнах школы, его лицо выглядит осунувшимся и усталым.
— В тот вечер, перед аварией, я признался ей в любви.
— И она потеряла кроссовку.
— Да! — Ист смеется, раскатисто и звонко на фоне мерного гула городского движения. — Потом нас настигли поливалки, но по крайней мере я успел ей это сказать.
Нам пришлось бежать по траве. В ушах Лео звучит Нинин голос, тихий и счастливый, — звучит до жестокого близко.
— Она тоже тебя любила. Я знаю, хоть она мне и не говорила. По ней было видно.
Ист кивает, линия его подбородка то твердеет, то расслабляется.
— Об этом я все время и думаю, понимаешь? О том, что успел сказать ей о своей любви. Что она успела это услышать. И если ей было страшно, или холодно, или… она по крайней мере знала. И, возможно, от этого ей было капельку легче. Что за ерунду я говорю…