Мистер Слотер

— Почему? Я же готов заплатить…
— Этого недостаточно, — перебил Мак-Кеггерс. — Просто потому, что я не владелец Зеда.
Грейтхауз обескураженно обернулся к Мэтью за поддержкой.
— Вы хотите сказать, что его владелец — некто другой? — уточнил Мэтью.
— Когда Зеда выставили на аукцион, можете не сомневаться — я был не единственным претендентом. И очень быстро исчерпал свои возможности. Один из главных конкурентов был Герритт ван Ковенховен.
Богатый кораблестроитель, как было известно Мэтью. Владелец особняка на холме Голден-Хилл. Ему перевалило за семьдесят, и сейчас у него уже была третья жена. Ван Ковенховен пользовался репутацией скряги и эксплуататора, но все-таки корабли у него получались королевские — и быстроходные, и изящные.
— Он хотел заполучить Зеда себе на верфь, — говорил Мак-Кеггерс. — Я случайно узнал, что ван Ковенховен не смог купить нечто, чего желал всем сердцем. Из-за того, что он боролся насмерть со всеми нашими мэрами и провозгласил, что его верфь остается провинцией Голландских Штатов.
— Это не могло его не огорчить, — заметил Мэтью.
— Совершенно верно. Поскольку я знал, чего хочет Ван Ковенховен, и имел достаточное влияние, чтобы это осуществить, я заключил с ним соглашение перед последним ударом молотка аукциониста. Таким образом я оказался обладателем Зеда на четыре года — и сейчас идет пятый месяц третьего года, — после чего он переходит в безраздельную собственность Ван Ковенховена и будет, как я полагаю, работать за шестерых всю оставшуюся жизнь.
— А чего именно хотел Ван Ковенховен? — спросил Мэтью.
— Это потребовало времени, но следующая улица, проложенная нашим дорогим мэром Френчем, будет носить имя Ван Ковенховена. Она уже есть на карте города.
Грейтхауз фыркнул:
— Ах ты ж твою…
— Сэр! — оборвала его Берри. — Не говорите таких слов!
Грейтхауз сердито посмотрел на Берри, но прилив чувств у него миновал, и он так энергично принялся чесать себе шею, что Мэтью испугался, как бы кровь не пошла.
— Как я понимаю, на этом дело завершено, — сказал Мэтью, бросив взгляд на Зеда. Раб укладывал в ящик инструменты своего хозяина, сослужившие последнюю службу многим достойным усопшим Нью-Йорка, равно как и самым отверженным его жителям. Стыд и позор, что человеку со способностями Зеда придется до конца дней таскать бревна и бочки смолы, но тут ничего не поделаешь.
— Постойте! — вступил в разговор Грейтхауз, будто прочитав мысли Мэтью. — О какой сумме идет речь? Если выкупать его у Ван Ковенховена?
— Зед был продан на аукционе за тридцать два фунта и шесть шиллингов. Это больше половины моего годового жалованья. Кроме того, зная Ван Ковенховена, я уверен, что он захочет получить прибыль — если его удастся склонить к продаже.
Грейтхауз все никак не мог прийти в себя.
— Тридцать два фунта? Невероятные деньги!
— Как я уже упомянул, я был не единственным, кто предлагал цену, и Ван Ковенховен тоже. Когда вступили в дело такие люди, как Корнелий Рамбаутс и Джон Аддисон, это уже перешло на уровень личного соперничества.
Мэтью размышлял, что бы он мог сделать, имея тридцать два фунта. Заплатить все долги, купить несколько новых костюмов и устроить себе в молочной очаг, потому что Мармадьюк явно не собирался делать этого до холодов. Плюс еще осталось бы на несколько месяцев безбедной жизни и пива в «Галопе». Поразительно, как люди выбрасывают такие деньги.
— Я мог бы наскрести семь-восемь фунтов, — сказал Грейтхауз, морща лоб. — Ну, десять, но не больше.
— Ваши чувства и намерения делают вам честь, сэр, — ответил Мак-Кеггерс с легким поклоном. — Но были бы и другие расходы. Только в прошлом месяце Дэниэл Педжетт подавал прошение лорду Корнбери о вольной для своего раба Вулкана, чтобы тот мог открыть кузницу. Насколько я понимаю, лорд Корнбери потребовал и получил за свою подпись десять фунтов.
— Ах ты ж твою… — Грейтхауз запнулся, но Берри промолчала, и он закончил: — мать!
— Мне очень жаль, — сказал ему Мак-Кеггерс. — Но таково положение дел.
Грейтхауз что-то еще говорил, но Мэтью видел, что весь пар из него вышел. Очевидно, Кэтрин Герральд оставила деньги на содержание конторы, но такая сумма явно не рассматривалась. Мэтью это знал, и Грейтхауз это знал. И Мак-Кеггерс знал тоже.
  
Наконец Грейтхауз произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Наверное, мы пойдем. — И сделал еще последнюю попытку, потому что в его натуре было колотиться в каменные стены: — Как вы думаете, если бы Ван Ковенховен знал о талантах Зеда, он бы прислушался к голосу разума?
— Можно попробовать, — был ответ, — но скорее всего это только заставило бы его повысить цену.
— Да, понимаю. Что ж, спасибо вам.
Грейтхауз еще посмотрел, как работает Зед, потом резко повернулся к двери.
Мэтью уже готов был идти за ним, и тут Берри задала вопрос коронеру:
— Простите, но я хотела бы знать… Зед умеет писать или читать?
— Не по-английски, но, быть может, на своем родном языке. У него никогда не было повода читать или писать на той работе, что он для меня выполняет. Он только следует инструкциям, которые даются словами или жестами.
— Тогда, если позволите спросить, почему вы так уверены в его уме?
— По двум причинам, — ответил Мак-Кеггерс. — Первая — он выполняет инструкции совершенно точно. Вторая — его рисунки.
— Рисунки? — спросила Берри, и Грейтхауз, оглянувшись, застыл на пороге.
— Да. Вот некоторые. — Мак-Кеггерс подошел к дальней стене и снял с книжного шкафа несколько листов бумаги. — Не думаю, чтобы он был против, если я их покажу, — сказал он, хотя Зед повернулся на стуле и смотрел очень пристально, так что у Мэтью мурашки по коже побежали от страха: вдруг этот человек решит, что его рисунки не предназначены для чужих глаз?
Мак-Кеггерс отдал рисунки Берри, и она их взяла. Теперь настала очередь Мэтью заглядывать ей через плечо. Грейтхауз тоже подошел сзади посмотреть.
— Он их пачками рисует, — объяснил Мак-Кеггерс. — Моими грифелями. И ломает их как спички, надо признать.
Понятно было почему. Некоторые штрихи просто прорывали бумагу. Но теперь Мэтью знал, зачем Зед столько времени проводит на крыше Сити-Холла.
На первом рисунке был вид Нью-Йорка и Больших Доков с наблюдательного пункта Зеда. Только это не был город и доки, которые Мэтью видел каждый день: жирные черные контуры зданий и похожие на каноэ очертания парусных судов принадлежали более примитивному миру, где кружок солнца обводили и обводили, пока не сломалось острие грифеля, оставив поперек рисунка уродливый мазок. Он был чужим и недружелюбным, этот мир, где черные линии вырывались из квадратов труб, а внизу застыли на полушаге фигуры людей. Кошмарным сном веяло от этого рисунка — только черное и белое, и ничего посередине.
На втором было изображено, очевидно, кладбище церкви Троицы, только надгробия очень напоминали здания с первого рисунка, и деревья стояли узловатыми безлистными скелетами. А возле могилы — это человек, или просто грифель раскрошился окончательно?
Третий рисунок был совсем другой. На нем была просто стилизованная рыба, щетинящаяся чем-то вроде колючек и окруженная волнистыми линями воды. На четвертом тоже была рыба, и на пятом — последнем — рыба, составленная из кругов и квадратов, с разинутой пастью и единственным вытаращенным глазом с дырой посередине — где грифель проткнул бумагу.
— Он много рисует рыб, — пояснил Мак-Кеггерс. — Почему — понятия не имею.
— Очевидно, рыбаком был. — Грейтхауз наклонился над другим плечом Берри посмотреть на рисунок. — Я говорил Мэтью, что племя га…
Он не закончил фразу: метнулась вперед большая черная рука и схватила бумаги, которые держала Берри. Девушка побледнела и вскрикнула. По правде сказать, Мэтью тоже пришлось подавить возглас тревоги, да и колени у него слегка подкосились, когда Зед вдруг оказался рядом — там, где его мгновение назад не было. Грейтхауз не шелохнулся, хотя Мэтью ощутил, как он подобрался, готовый, если понадобится, нанести удар.