Одиночка

— Нет, пап… — Дочь тоже покачала головой. — Судя по тому, что я услышала, вы — оба герои.
— Не знаю… — Отец откинулся на спинку кресла. — Но я почтил его память величайшей из всех возможных почестей. — Он взял ее за руки. — Я назвал тебя в честь него, девочка моя. Я наконец могу тебе открыть, почему тебя назвали Натали.
Женщину охватило чувство гордости. Ее глаза сияли. Этого она не знала. Натали поклонилась отцу.
— Спасибо.
— Прости… — Старик снова покачал головой, по его щеке катилась слеза.
— За что? — Она поцеловала его руку.
— Прости за то, что все эти годы я не отваживался излить тебе душу. Не поделился тем, что всегда было здесь, — он постучал себя по груди.
— Все в порядке. — Она взяла платок, чтоб вытереть ему глаза. — Теперь ты все рассказал.
— Мы договорились с твоей мамой, что я больше никогда не возьму в руки шахматы, а она — кларнет, хоть ты, может, и слышала иногда, как она играет на фортепьяно. — Старик пожал плечами. — Но кларнет напоминал ей о том, за что она себя винила и хотела забыть. Хотя вот это она сохранила. — Он достал из сигарной коробки страничку концерта Моцарта, склеенную скотчем из двух половинок. — Как видишь, теперь она целая. Семьдесят лет она пролежала там… — Он посмотрел на дочь и улыбнулся. — Знаешь, ведь это он был любовью всей ее жизни. Брат, а не я.
— Это неправда, она обожала тебя. И ты это знаешь.
— Ну, да, она говорила, что во мне тоже что-то есть… — Он взял белую шахматную фигуру и зажал ее в руке. — Знаешь, ни одного дня не проходит, чтобы я не думал о ней. Чтобы у меня не щемило сердце. Все эти воспоминания… Из-за них. Ты ведь понимаешь, о ком я?
Натали кивнула, готовая вот-вот разрыдаться.
— Да.
— Она сказала мне тогда: «Добро в конце концов побеждает, Лео… Даже здесь». Даже в том аду, в котором мы побывали. «Проживи жизнь до конца. Хотя бы ради меня», добавила она. И я жил. — Старик взглянул на дочь. — Скажи, малышка, я ведь был хорошим отцом?
— Конечно, папа. Лучшим.
— А мужем?
— Да. — Она взяла его за руку. — На протяжении шестидесяти лет.
— И я обо всех вас заботился? Мы создали хорошую семью: ты, Грег, мальчики.
— Прекрасную, папа. Это твоя заслуга.
— Это то, в чем я поклялся. Тогда, в самолете. И я старался соответствовать этой клятве каждый день. — Он посмотрел на фото хорошенькой блондинки в лодке — козырек фуражки поднят вверх, счастливая улыбка. — Если бы не она, нас бы здесь не было. Ты бы не родилась. Все хорошее, что случилось со мной в жизни, не произошло бы. Я бы погиб там. Так что, наверное, она была права в конце, когда говорила о хорошем.
— Да. — Натали взглянула на потертую фотографию. — Она была права.
— Держи. Теперь ты будешь хранительницей всего этого. — Он отдал ей фото и шахматную фигуру. — Может быть, когда-нибудь ты расскажешь об этом детям. Когда меня не станет. А сейчас я немного устал. Я полагаю, что заслужил немного сна. Пожалуй, позже я не ложился с тех самых пор, как мы с мамой поехали в круиз на Карибы и я выиграл в судовом казино две тысячи восемьсот долларов.
— Я никогда об этом не слышала, — засмеялась дочь.
— Мама ужасно рассердилась. Не позволила мне больше даже рядом с казино пройтись. — Он хитро улыбнулся. — Но я всегда хорошо считал карточные расклады.
Он попытался встать. Взяв его под руку, Натали помогла отцу потихоньку добраться до кровати. Там он лег на спину и довольно вздохнул.
— Опусти меня немного, котенок. Там наверху есть такая специальная штука. Знаешь, когда я наконец отсюда выберусь, — подмигнул он ей, — надо будет приобрести такую.
— Обязательно внесем в список, пап. — Она немного опустила кровать и помогла ему устроиться поудобнее.
— Вот и хорошо. — Он на секунду закрыл глаза. Когда он их снова открыл, он поймал на себе пристальный взгляд дочери. — Что?
— Ничего, папочка. Просто я люблю тебя сколько себя помню, но я никогда еще не была так тобой горда.
Старик кивнул, на лице у него появилась довольная улыбка.
— Приятно слышать это от тебя, но теперь мне пора принять мой омолаживающий сон, если ты не возражаешь.
 
— Конечно, не возражаю. — Она наклонилась и поцеловала его. — Я приду завтра.
Натали собрала реликвии и аккуратно сложила их в сигарную коробку, в последний раз на секунду задержавшись взглядом на фото женщины в лодке, чье имя было ей теперь известно.
— Спасибо, — тихонько шепнула она.
Убрав в коробку фотографию, она закрыла ее. Этим закончилась история, благодаря которой родилась их семья. Натали пошла к двери. Помедлила, собираясь погасить свет.
— Пап, все-таки я должна задать тебе еще один вопрос. Так это было правдой?
— Что, малышка? — спросил старик с закрытыми глазами.
— Ну, насчет твоей памяти? Мы всегда знали, что она у тебя хорошая. Я не сомневаюсь, что ты мог процитировать весь Гражданский кодекс штата Иллинойс наизусть.
— Правда ли это? Подожди, сейчас… Я помню, что ты родилась двадцать второго января 1955 года. — Он приставил палец ко лбу. — Думаю, это была суббота.
— Конечно, суббота. Я миллион раз слышала, как из-за этого тебе пришлось пропустить игру «Кабс». Билеты на лучшие места пропали.
— Точно, точно… Наверное, мой преклонный возраст все-таки сказывается.
— Да, и ты не рассказал мне, что стало с формулами Мендля, чем там все закончилось? Они действительно им так помогли?
Он пожал плечами.
— Помогли ли они им? Мне сказали, что они изменили ход войны и, следовательно, истории. Поначалу они не очень понимали, что делать без Альфреда и Натана. Меня отвезли в это место в Нью-Мексико, и я принялся извергать на них формулы Альфреда. В итоге оказалось, что немцы не были так близки к созданию атомной бомбы, как все думали. Хотя, знаешь что, солнышко…
— Что, пап?
Отец повернулся к ней.
— Я никогда не понимал ни черта из того, что говорил старик. Я просто брал и складывал все сюда. — Он постучал себя пальцем по голове. — Газовая диффузия… Это всегда было для меня какой-то абракадаброй. Вот, налоговое законодательство — другое дело, в этом я разбираюсь. — Его слова звучали все тише и тише. — Трасты, завещания… Это вещи понятные. Понимаешь, что я говорю, солнышко?
— Да, пап. Думаю, понимаю. — И она погасила свет.
  
Эпилог
 
В Музее Наук Брэдбери в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико, прямо за спиной у памятников генералу Лесли Гровсу и Роберту Оппенгеймеру, установлена мемориальная стена с именами участников Манхэттенского проекта, помогавших создавать атомную бомбу и тем самым изменивших ход современной истории.
На стене 247 имен. Одни хорошо знакомы каждому, кто интересовался этой главой всемирной истории: Эйнштейн, Ферми, Бор, Теллер. Другие, такие как Кистяковский, Моррисон, Неддермайер, Улам, — физики-теоретики, химики и математики, принадлежат необычайно талантливым людям, чей вклад был не менее ценен, но чьи имена оказались не столь широко известны.
В этом списке есть имя, которое носил человек, фактически никогда не работавший в проекте «Манхэттен». Он погиб во время войны в Европе, в концлагере, далеко от Лос-Аламоса или Оук-Риджа, штат Теннесси, и обстоятельства его смерти покрыты тайной. Однако его вклад в изучение газовой диффузии, сохраненный людьми беспримерной храбрости, считается столь же существенным для успеха проекта, как вклад тех, кто ежедневно трудился в научных лабораториях.
Вы найдете его имя, если опуститесь на колени, внизу, в третьем ряду, между Маккиббеном и Моррисоном.
Альфред Мендль.
  
От автора
 
Мой тесть, Натан Зорман, вырос в Варшаве, но по велению судьбы, которое несомненно спасло ему жизнь, в 1939 году, за несколько месяцев до начала войны, покинул Польшу и приехал в США.
Никого из своей семьи он больше никогда не увидел.
В 1941 году, когда Америка вступила в войну, он поступил на службу в армию. Благодаря знанию языков оказался в разведке.