"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
Мне показалось, что голос Лукина дрогнул.
— Очень прошу, тебя, Мишаня, — сказал генерал-майор. — Не откажи старику в услуге. Места себе со вчерашнего дня не нахожу: жду твой рассказ. Это очень важно, Мишаня: лично для меня.
Я вздохнул и заверил пенсионера, что непременно забегу сегодня, попробую варенье.
— Вот и славно, — повеселел Лукин. — И кстати, ты уже слышал, Мишаня? Вчера в кремлёвской Центральной клинической больнице скончался Михаил Сергеевич Горбачёв. Скоропостижно. Вот такие дела.
Я от удивления вскинул брови.
Спросил:
— Умер? Горбачёв? От чего?
— Ну, а от чего люди умирают? — сказал Лукин. — Знать, время его пришло — не смог жить дальше. Не успел твой тёзка наведаться в Лондон: не судьба, видимо.
Глава 4
Сегодня, как никогда, мне было тягостно просиживать за партой штаны. Я изображал прилежного ученика: старательно вёл конспекты, слушал «откровения» учителей. А мою голову всё это время не покидали мысли о том, что в школе я занимался ненужной ерундой, понапрасну тратил ценное время своей новой жизни. Ведь мои нынешние одноклассники приходили на уроки, чтобы получить знания — их время здесь проходило с пользой: они реально заполняли информацией «пустые ячейки памяти» своего головного мозга.
А вот зачем в эти душные классы ежедневно являлся я? Почему «не напрягаясь» решал детские примеры и задачки? С какой стати выслушивал англичанку, которая говорила на английском языке не просто хуже меня, а с жутким коверкавшим её речь акцентом? С какой стати я с серьёзным видом рассуждал на уроках литературы о «жизни трудового народа до революции и о его борьбе с угнетателями»? Для того чтобы не выделяться? И чтобы в тысяча девятьсот девяносто первом году получить заветную корочку аттестата о среднем образовании?
На уроке рисования моё скверное настроение всё же вырвалось наружу — в виде иллюстрации к сказке «Колобок». Зоя выпучила глаза при виде моего художества: лежавшего на деревянной колоде главного героя сказки, похожего на отрубленную человеческую голову. Фон рисунка я щедро насытил красными красками (будто перенёс их из своих сегодняшних снов). От чего иллюстрация к детской истории выглядела едва ли не «сценой насилия». К счастью, рисунки нам оставили для «доработки» дома — я всё же избежал встречи с детским психологом.
* * *Сразу после школы я не пошёл к Лукину. Потому что вспомнил: к генерал-майору сегодня наведается Каховский. Я и сам намеревался пообщаться с Юрием Фёдоровичем в ближайшее время: у меня появился к нему «разговор» после вчерашнего изучения орудия убийства Оксаны Локтевой. Я в подробностях опишу Каховскому ночное «видение» (будто надеялся, что таким образом сниму груз со своих плеч). И с превеликим удовольствием и без сожаления передам судьбу испортившему мне прошлую жизнь преступника в руки представителя советской милиции.
Снега на улицах Великозаводска с каждым новым днём зимы становилось всё больше. Из города его не вывозили (я сомневался, что вывезут к весне). Поэтому кучи на газонах росли. Но пока не вымахали до тех размеров, что я видел во время «приступа», в котором убили Вовчика. Я всё же поддался на Надины уговоры: сменил куртку на тяжёлое пальто. И на первой же прогулке в новом наряде отругал себя за то, что упрямился и не перешёл за зимнюю формы одежды раньше. Потому что в пальто стало реально теплее (теперь раздумывал, не «стряхнуть ли пыль» с ушанки).
По пути к Надиному дому я сообразил, что уже успокоился за судьбу отца. Сегодня, пожалуй, едва ли не первый день в послебольничной новой жизни, когда я не строил планы папиного спасения. Потому что теперь я точно знал, что именно случилось двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года в квартире Локтевых (и в прошлый, и в этот раз). И удивлялся, почему не вычислил преступника раньше. Я вдохнул морозный воздух, покачал горловой. После уроков заглянул домой и забрал из-под кровати завёрнутый в полотенце грязный нож.
* * *В квартире генерал-майора привычно пахло блинами, мятой и лекарствами. Здесь царила тишина, будто в подземном склепе (длилась она обычно до того, как к Лукину приходили гости). Фрол Прокопьевич редко включал телевизор: жалел живших по соседству людей (тем приходилось прослушивать телевизионные передачи вместе с глуховатым соседом пенсионером). Зато его разговоры слышали едва ли не все жильцы дома (мне так казалось). Однако ветеран у себя в квартире не всегда придерживался политкорректности и не выбирал «нейтральные» темы для разговоров: точно не боялся быть услышанным, чего я не замечал в беседах с Лукиным по телефону. Фрол Прокопьевич словно наверняка знал, где и когда мог говорить, а когда должен был воздержаться от эмоциональных высказываний. Хотя, и дома он о некоторых вещах сообщал намёками. Думаю, что делал он это по привычке.
Ещё в прихожей я громко поздоровался с хозяином квартиры. Осыпал его ничего не значившими вежливыми фразами. Заявил, что генерал-майор «словно помолодел» — тот вернул мне «любезность» утверждением, что я «заметно подрос и возмужал». Мы обменялись рукопожатиями. Пенсионер выпустил мою руку, лишь когда убедился, что я не закатил глаза и не валюсь на пол «без чувств». Фрол Прокопьевич бодро отрапортовал мне, что заварил индийский чай со «свежей мятой». Скороговоркой выпали названия блюд, которые в полдень «загрузила» ему в холодильник невестка. Заявил, что не отпустит меня голодным. Передал мне привет от сына. «Побеседовал с Серёжей сегодня рано утром, — заявил Лукин. — Помнит он тебя. Спрашивал, навещаешь ли ты старика». Похлопал меня по плечу. «Обещался подарок тебе к Новому году привезти, — сообщил пенсионер. — Но не сказал, какой».
Я заверил Фрола Прокопьевича: в новогоднюю ночь буду ждать подарки (в первую очередь) от «Дедушки Мороза». Мысленно проставил в голове «галочки» обеспечить вниманием «деда Мороза» представителей моего пионерско-октябрятского отряда (а заодно и папу с Надеждой Сергеевной). «Лукину пусть сын под ёлку подарки прячет», — подумал я. Прогулялся вслед за хозяином квартиры (живот томно заурчал, когда я унюхал витавшие в воздухе на кухне ароматы). По-хозяйски уселся за стол. Взглядом пробежался по расставленным на столешнице блюдам. Увидел примерно тридцатисантиметровой высоты стопку блинов (давно ставших традиционным блюдом при моих встречах с Фролом Прокопьевичем) и полдюжины мелких красно-жёлто-зелёных мелких яблок (явно не купленных в магазине, а вынутых из погреба). И будто невзначай поинтересовался у Лукина, что стряслось с Горбачёвым.
Получил от генерал-майора уже известный мне ответ: Михаил Сергеевич Горбачёв этой ночью умер в кремлёвской больнице. Я удивлённо вскинул брови и спросил, от чего же «вдруг» скончался (проживший девять десятков лет в моих воспоминаниях о прошлой реальности) относительно молодой политический деятель.
— От острой сердечной недостаточности, — ответил Фрол Прокопьевич. — Так написали в некрологе. Хотя я некролог в газете ещё и не видел: пока не изучал свежую прессу. А ведь Миша Горбачёв казался молодым и здоровым! И надо же… так внезапно отказало сердце.
Генерал-майор чиркнул спичкой — разжёг под чайником конфорку. Тут же по-стариковски крякнул, сунул руку под халат, потёр рукой грудь в районе сердца. Он не ухмылялся. Выглядел серьёзным и уставшим (словно провёл ночь у постели умиравшего политика). То и дело покусывал нижнюю губу.
— «Голос» этой ночью нагло врал, что «высокопоставленного министра» СССР Горбачёва вчера застрелили, — сообщил он. — Это мне мой Серёжа рассказал — сам-то я радиоприёмник редко включаю. Капиталисты заявили, что Горбачёва смертельно ранил бывший министр МВД СССР Щёлоков. Как тебе такое?
Фрол Прокопьевич развёл руками, будто предложил мне оценить нелепость «импортных новостей». Поворотом рукояти он увеличил размер лизавшего чайник пламени. Я отметил, что «мешки» под глазами у пенсионера с нашей прошлой встречи увеличились и потемнели. А голос ветерана сегодня звучал громче, чем обычно.