"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— А можно… посмотреть? — спросил Солнцев.
— На кинжал? — переспросил я.
— На немецкую надпись, — уточнил Паша.
Я тоже невольно оглянулся на Лукина — Фрол Прокопьевич нас с Пашей словно не замечал: он увлёкся общением с Виктором Солнцевым и Надей Ивановой. Генерал-майор сотрясал своим голосом воздух, бурно жестикулировал: рассказывал гостям… о кактусах. Мишина мама и Виктор Егорович внимательно слушали хозяина квартиры, будто именно о комнатных растениях и мечтали с ним побеседовать. Побеспокоить «взрослых» я не решился (не захотел прерывать их разговор). Повернулся к Паше, повёл плечом.
— Можно… наверное, — сказал я.
Удивился тому, что до сих пор не прикасался к этому оружию. Хотя неоднократно замирал рядом с сервантом и любовался его грозным совершенством.
— Не сломаем же мы его, — добавил я.
— А дашь мне его подержать? — спросил Павлик.
Я кивнул, затаил дыхание и аккуратно приоткрыл стеклянную дверцу. Недолюбливал такие дверцы с детства (недолюбливал и побаивался): с тех самых пор, как похожая дверь вывалилась из тётушкиного шкафа и изрезала осколками мои ноги. В этот раз дверь удержалась на своём месте, хоть и тоскливо скрипнула (от чего моё сердце пропустило очередной удар). Я прикоснулся к ножнам, снял немецкое оружие с самодельной подставки. Почудилось, что этот кинжал тяжелее своего родственника, уже побывавшего в моих руках (в прошлой жизни). Или же я теперь был не так селён, как тогда. Я осторожно прикрыл дверцу (та щёлкнула).
Выдохнул, повеселел.
Ухватился за рукоять кинжала и вынул клинок из ножен (чтобы продемонстрировать Паше надпись на его поверхности).
Заметил, что в комнате стихли звуки, и погас свет…
* * *…Зрение ко мне вернулось внезапно. Вместе с похожими на хриплое дыхание звуками и с незнакомыми запахами (в воздухе витала смесь аромата женских духов и смрада экскрементов). Поначалу я увидел тёмное пятно на светлом фоне. Вгляделся в него — пятно обрело очертания мужской руки (не детской), сжимавшей рукоять кинжала, и небольшого клинка (с легко читаемой знакомой надписью-девизом «Meine Ehre heißt Treue»). Рука пошевелилась — неуверенно махнула клинком (будто её владелец раздумывал, как поступит с оружием). Не сразу, но я сообразил: это моя (?) рука. Как и та, вторая, что поднесла к моему лицу большой белый пропахший духами платок.
Вдохнул полной грудью — пропитанный ароматом розовых лепестков воздух наполнил мои лёгкие (запах духов на время затмил все прочие). Я перестал брезгливо кривить губы. Поверх платка посмотрел в противоположную от меня сторону ярко освещённой комнаты, где у грязной стены, раскинув руки и ноги (изобразив букву «Х») стоял человек. Пару секунд я рассматривал его — грязного, почти голого (наряженного лишь в рваные, покрытые бурыми пятнами портки). Задержал взгляд на его лице. Смотрел, как из раны на лбу мужчины сочилась кровь. Красные капли почти не задерживались на бровях — скользили по распухшему лицу, капали на пол с разбитых губ и небритого подбородка.
Мужчина не шевелился, но следил за мной (настороженно и пугливо) сквозь щели между тёмными кровоподтёками на скулах и на надбровных дугах. Похожие на маленькие прожекторы лампы слепили мужчине глаза. Но тот не отходил в сторону и не отворачивал лицо. Потому что его руки, ноги и шея прикасались к стене. Они не просто прижимались к ней — были прикованы к кирпичам стены железными скобами. Мужчина заметил моё внимание — пошевелил губами. Я не расслышал его слова. Да и не пытался их понять: я взмахнул платком (будто наполнял комнату запахом роз), спрятал его во внутренний карман мундира, застегнул на груди пуговицы. Ловко перебросил кинжал в правую руку.
Пробормотал, ни к кому не обращаясь:
— Genug .
— Ersparen Sie mir , Herr Offizier ! — уже громче прохрипел пленник.
— Du hast alles richtig gemacht, — тихо сказал я . — Ich werde dir Gnade erweisen.
Почувствовал на своём лице ухмылку.
Неторопливо зашагал к пленнику…
* * *…Тьма перед глазами неспешно рассеивалась, сменялась разноцветными пятнами. Красок вокруг становилось всё больше — процент черноты стремительно уменьшался. Аромат розовых лепестков исчез (как и вонь экскрементов). Его сменил знакомый мятный запах лекарств, смешанный с лёгким спиртовым душком. Боль в затылке поначалу походила на едва ощутимый зуд; но с каждым мгновением она усиливалась; заставила меня застонать. Я дернул рукой, но лишь едва пошевелил ею (не дотянулся до головы). Обнаружил, что уже не стоял — лежал на мягкой, немного бугристой поверхности. Разглядывал застывшие надо мной пятна. Вот только не понимал, что именно видел. Лишь сознавал, что больше не держал в руке кинжал. И не вытирал пропитанным духами платком с его клинка чужую кровь.
Поморгал: прогнал влажную пелену с глаз.
Пятна неспешно превратились в лица людей — я увидел Надежду Сергеевну, папу, с любопытством рассматривавшего меня Фрола Прокопьевича и испуганно таращившего глаза Павлика Солнцева.
Тишину нарушили голоса.
—…Скорую? — громыхнул Лукин.
—…Папа, а что это с Мишей?
—…Мишутка, посмотри на меня, — говорила Надя (её лицо было к моим глазам ближе других). — Мишутка, всё хорошо, мама с тобой. Всё уже позади. Всё прошло. Не волнуйся. Держи меня за руку. Мы справимся. Вместе. Мишенька, скажи что-нибудь. Сыночек, как ты себя чувствуешь? Что болит?
— Я… в порядке… мама, — с трудом произнёс я.
Едва пошевелил языком, будто тот превратился в неподъемную гирю.
* * *Надежда Сергеевна предложила уйти от Лукина сразу же, как только я встал с дивана. Но я уговорил её остаться в квартире Фрола Прокопьевича ещё на «чуть-чуть». Сказал, что пока не хочу уходить, что полежу немного, что чувствую себя «нормально» (но пожаловался на слабость). Генерал-майор шустро обеспечил меня подушкой. Надя в очередной раз припечатала к моему лбу свои губы. Папа по-приятельски похлопал меня по плечу. А Паша шёпотом пожаловался, что так и «не подержал» в руках «немецкий ножик».
Мальчик рассказал, что когда я закатил глаза и «грохнулся» на пол, то выронил кинжал (и ударился затылком о полку с цветами — вот почему болел затылок). Виктор Солнцев взял меня на руки и отнёс на диван. Мама безостановочно твердила, что «всё будет хорошо». А Фрол Прокопьевич поднял оружие и спрятал его в сервант. Пенсионер «даже не предложил» Павлику рассмотреть надпись на клинке. Поэтому я пообещал мальчику, что обязательно покажу ему эсэсовский девиз на кинжале; но сделаю это не сегодня. Паша печально вздохнул.
Домой мы с Надей вернулись уже затемно. По пути «взрослые», ничуть не стесняясь меня и Павлика, перемыли косточки «интересному старичку» (Фролу Прокопьевичу Лукину). Они не вспоминали о моём «припадке». Даже Пашка о нём не говорил — всё больше рассказывал о «настоящих боевых наградах», на которые ему позволил взглянуть ветеран войны. Солнцевы проводили нас до подъезда. Не поднялись вместе с нами в квартиру — попрощались «до завтра». У самой двери Надя потрогала свой живот, вздохнула и пожаловалась, что «кажется, переела».
* * *Ночью мне снились странные сны. Я снова дежурил рядом с квартирой Оксаны Локтевой (вот только вооружённый не книгой — сжимал рукоять немецкого кинжала). Потом предупреждал об опасности Нину Терентьеву (а девчонка, будто издевалась: твердила, что не понимает меня, потому что не говорит по-немецки). Боролся я во сне и с Лежиком на городских соревнованиях (вот только не выводил Васильева на болевой приём — пытался ткнуть Олега клинком под рёбра). Видел и прикованного к стене Вовчика (рыжий мальчишка сплёвывал на пол кровь и требовал, чтобы приятеля Игоря Гончарова в папиной повести назвали не Родионом Усовым, а Владимиром Сомовым). А уже под утро мне приснились братья Миллеры (Валерий и Семён доказывали, что этим летом я непременно должен вместе с ними улететь на угнанном самолёте в Федеративную Республику Германию).