"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
Так что да, я вполне был готов сбежать. И сбежал.
* * *Отсутствие автомобиля позволяло взглянуть на жизнь под другим углом. Мы с Тасей прижимались к друг другу на продуваемой всеми ветрами автобусной остановке, вдыхали стылый осенний воздух, разглядывали ожидающих транспорта пассажиров. Метро на Зеленый Луг построят еще куда как нескоро — даже в мое время "зеленую" ветку только-только начали открывать — построили не то четыре, не то пять станций.
Автобусы следовали один за другим, но нам совершенно не подходили. В городах более трехсот тысяч населения, где номера автобусных маршрутов становятся двузначными, названия их порой звучат как угрозы или заклинания. Особенно, если написаны они на беларускай мове: "Нумар 66 ЗЛІН-Белгасхарчпрамгандль"!
А всего-то автобусик катится себе от Завода литья и нормалей до конторы Белорусского Госпищепромторга...
Наконец, появился желтый "Икарус", с которым нам было по пути. Оказалось — не только нам, чуть ли не половина ожидающих на остановке товарищей ринулась на штурм чуда венгерского автопрома. Пришлось и нам втискиваться в его стремительно уменьшающееся нутро, да еще и помогать девочке лет одиннадцати-двенадцати втащить в салон не то виолончель, не то — контрабас в футляре. Толпа людей унесла нас ближе к центру, музыкальная школьница осталась на задней площадке.
Я отгородил при помощи своей спины и рук немного места, защищая Тасю от стесненных обстоятельствами пассажиров, оплатил проезд и спросил:
— А Аська с Васькой где сейчас?..
Таисия не успела ответить: кондуктор добралась до музыкальной девчушки с контрабасом.
— За инструмент тоже надо заплатить! — заявила тётя-билетёр.
— Но у меня денег хватает только до музыкальной школы и назад! — растерялась девочка. — У меня больше нет!
— Ничего не знаю! Правила для всех одинаковые! — какая-то очень принципиальная и бессердечная тётя попалась.
— Послушайте! — возмутился пожилой мужчина в красной шапке-петушке. — Отстаньте от ребенка! Что вы прицепились!
Защитник занимал сразу два сидения: на одном он расположился сам, на другом стояли яйца — несколько картонных лотков, один на другом, перевязанные бечевкой.
— А вы не встревайте! — отбрила мужика кондукторша. — А ты, милочка, или заплатишь — или выйдешь, определяйся, пока я до передней площадочки дойду и вернусь.
Девочку мне стало жалко, и я подумал было просто взять — и заплатить за нее, но тут автобус остановился, и львиная доля пассажиров вышла. В том числе — мужик с яйцами. Девочка с контрабасом сбледнула с лица, но сжала губы и, прижав к себе музыкальный инструмент, осталась стоять на задней площадке: вот что значит любовь к музыке.
А вместо мужика на то же самое сидение сел какой-то смуглый молодой парень, в точно таком же "петушке" — разве что в белую крапинку. Двери закрылись, кондукторша с самым решительным видом по полупустому салону направилась к девочке.
— Ты почему не вышла? Давай, плати за контрабас, или я сама его на следующей остановке выброшу, — вот ведь неугомонная!
Ну, не права же, со всех сторон! Нужно было вмешиваться, но парень в "петушке" успел первым:
-Отойдите от девочки, шо вы привязались!?
Кондукторша, не поворачиваясь к парню, но краем глаза фиксируя знакомую шапочку, рыкнула:
— Товарищ, если вы еще раз вмешаетесь, я вас заставлю платить за ваши яйца!
Тася фыркнула, народ в автобусе тоже откровенно потешался над ситуацией, а парниша в красном "петушке" не растерялся и выдал:
— Вы шо, таки хотите сказать, шо у меня яйца больше контрабаса?
Я не выдержал и заржал в голос. Кое-кто подхватил, и кондукторша, красная как рак, обернулась и, осознав свою оплошность, ринулась прочь по салону автобуса. Нашарив в кармане пятак, я сунул его в руку этой принципиальной работнице общественного транспорта:
— Вот, за контрабас. Мир, дружба, музыка!
— Что вы мне суете деньги-то, не надо мне ничего! — вспыхнула еще сильней она. — Пускай едет!
И спряталась где-то на передней площадке, делая вид, что пересчитывает мелочь.
Отсмеявшись, Тася проговорила:
— Почему это всё время происходит вокруг тебя? Когда я одна еду в автобусе — то я просто еду! А тут — хоть юморески в газету пиши...
Я пожал плечами. Подобное притягивается к подобному? В любом случае — жить так гораздо интереснее, чем просто ездить в автобусе, просто ходить по городу и просто просиживать задницу на кресле в кабинете...
* * *Мы вышли из автобуса в приподнятом настроении, держались за руки, Тася напевала и слегка пританцовывала, я пинал носками ботинок неубранные дворниками каштаны. Ребячество? Ну да, я так один раз в Дубровице от редакции до дома каштанчик допинал, труднее всего с ним было справиться на пешеходных переходах и высоких бордюрах. Но главное — старание!
После долгих дней, проведенных в больнице, всё мне казалось прекрасным: и желто-красные листики, и лужи, и пешеходы, которые просто молча идут по своим делам и не поют про русскую шляпу и индийскую душу... В общем — жизнь была хороша! С серых небес начал накрапывать дождик, и мы ускорились — зонтика у нас не было, да и вообще — это только в книжках под дождем гулять романтично! Ну, может быть — летом, в плюс тридцать, когда на ногах — сандалии, а в руках — зонтик, романтику в этом мероприятии найти и можно, пусть и с трудом. Но сейчас... Сейчас мы побежали домой, мечтая поскорее оказаться хотя бы под козырьком подъезда.
Из беседки во дворе дома за нами наблюдала компания молодых людей характерной наружности. Имелся у них портвейн, гитара, картишки, потертые куртки и громкие, резкие голоса.
— Давай-давай! — кто-то из них, видимо, решил подбодрить нас, комментируя забег под дождем.
Несмотря на хлещущие за шиворот струи воды, я резко остановился, развернулся вокруг своей оси — и поймал взгляд приснопамятного Серёжи. Вот латруга! Будний день, отчего не на работе? На самом деле в голове еще шумело, да и организм не до конца восстановился после аварии, и драться с кучей лихих парней совсем не хотелось, но...
— Гера, пойдем! — Тася потянула меня за рукав. — Ну их!
Сережа, кстати, глаза отвел. Я довольствовался этим, и позволил девушке увлечь себя в подъезд.
Целоваться мы начали уже в лифте, и, оторвавшись от нее на секунду, я спросил:
— А дети?
— Дети с Пантелевной, на даче...
— А... — дальше говорить было уже некогда, да и незачем.
* * *Я лежал на диване — том самом, светлого дерева, с льняной обивкой и красным орнаментом, гладил гладкую, как бархат кожу на спине и плечах девушки, которая лежала тут же, рядом, едва прикрытая простыней, и пытался понять: как она это всё успела? И кто ей помог?
Тася, как обычно, прочитала мои мысли:
— Что — нравится? Волков как узнал, что с тобой случилось, сначала метнулся в больницу и накрутил там всем хвосты, а потом организовал вот это вот... — он изящно взмахнула рукой, намекая на интерьер в стиле белорусского минимализма. — Правда, набежало журналистов и фотографов, он тут ходил, руками размахивал... И вместе с ним такой красивый загорелый самодовольный мужчина с улыбкой до ушей, он, кажется, теперь большой начальник, раньше у вас в Дубровице в нефтянке работал...
— Исаков?
— Точно — Исаков! Так вот, они тут всё похвалялись новшествами, и вообще, намекали на то, что советское государство вступает в эпоху модернизации... Нет, не так — Модернизации!
Она голосом изобразила манеру Исакова, и я даже усмехнулся: давно не видел этого типа, интересно, что у него за карьерный рост такой? И по какой линии пошел?
— Так и это еще не всё! Они потом на дачу поперлись — и там всё обставили. Ну, не всё — первый этаж. Они два комплекта мебельного гарнитура на грузовиках приволокли: один для вот такой вот стандартной двушки, второй — дачный. Там меньше мягкой мебели, зато — есть те интересные качели, ты рисовал... Которые как гнездо птички этой, как его... Ткачика, вот! А мезонин твой ненаглядный они не трогали — там уже сам всё под себя сделаешь!