"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— Это чего ты так решил, Микола? — удивился Гумар. — Голову напекло?
— А ты подумай, Михась, — погранец прищурился. — Вот ты бы куда стрелял, чтоб наибольший урон принести?
— По бензовозу, ясен хрен!.. А-а-а-а! От, срака! — понял его товарищ. — А если совсем там какой туебень с гранатометом — он бы по танку пальнул, потому что танк — это стра-а-а-ашна! Нахрена ему наш, погранцовый бэтэр, а?
— Вот! — кивнул Микола. — Говорю же — по нам стреляли!
— Так к дехканам этим же не мы пристали? Лупанул бы он по УАЗу — я бы понял...
— А шо у нас такого необычного было, шо мы этому народному мстителю приглянулись? — рассуждал Даликатный.
Вдруг оба пограничника повернулись ко мне.
— Товарищ Белозор, а не тебя ли часом прикокать хотели? — совсем неделикатно спросил Даликатный. — Или ты по жизни такой везучий? Я ни на шо не намекаю, но за полгода тут с нами такой херни не бывало: шоб один гранатометчик и аккурат по нам!
— Меня-а-а-а? — дремоту как рукой сняло. — Это с какого хрена?
— Ну, то нам неведомо. То ты сам думай. Наше дело — тебя в комендатуру доставить. Но — сначала тебя перепутали, потом — из гранатомета пальнули... Если б не Игорёк — нам всем, кто на броне был, мало бы не показалось... Нам, скорее всего, вообще ничего бы не показалось уже.
С везением последний годик у нас действительно серьезные разногласия... По спине у меня поползла холодная струйка пота. Нормально так командировка начинается!
* * *Мазари-Шариф считался городом священным. Он так и назывался — "Священная гробница", если переводить буквально с языка дари, на котором разговаривали афганские таджики. Откуда такое название? От Голубой мечети, храмового комплекса, где по преданию похоронен имам Али. Или Заратустра. Или оба — в разное время. А может — никто не похоронен. Поди разбери, раскопки проводить всё равно никто не даст — и правильно!
Толкотня на улицах тут была жуткая. Изукрашенные какими-то цацками, размалёванные диковинными узорами автобусики и грузовички, лошади, верблюды, ишаки, пешеходы... От огромной военной базы до комендатуры нас вёз УАЗик. Как пояснил Гумар — Мазари-Шариф пользовался особым статусом, тут вроде как военные действия не велись, нападения на советских военнослужащих и военных специалистов были делом исключительным. По крайней мере — о чем-то таком говорили в солдатской и погранцовой среде.
Так это или не так — мне нужно было что-то придумать с головным убором. Заметив на одной из небольших площадей что-то вроде базарчика, я потрогал обгорелые уши и спросил:
— А рубли тут принимают?
Старшины синхронно повернулись ко мне:
— Ты чего удумал?
— Да на башку чего-нибудь купить. Уши сгорели, шея... Ужас!
Гумар и Даликатный с сомнением переглянулись. Водитель же — плотный чернявый сержант, явно — южанин, никого не спрашивая свернул к рынку.
— Там Хасан торгует, у него что хочешь возьми, хороший человек! — сказал он.
Местные, кажется, плевать хотели на остановившийся "УАЗ" и на вышедших на улицу погранцов. Старшины закурили, а я двинул к прилавкам. Хороший человек Хасан действительно торговал одеждой и головными уборами — например, у него на прилавке лежало несколько очень симпатичных шемах, гораздо более известных в моем времени как "палестинка" или "арафатка". У меня была такая — очень удобная на жаре штука. Вроде обычный хлопчатый платок, а и шею замотать, и башку прикрыть, и пот вытереть. Главное, чтоб свои не пристрелили, за душмана приняв...
Торговец заметил мой интерес и принялся расхваливать свой товар, на пальцах показывая цену.
Я как раз полез за деньгами, когда в спину мне ткнулось нечто, а грубый голос принялся шипеть что-то на ухо. Вот гадство! Я, если честно, жутко перепугался. А потому — как учил Лопатин, абсолютно на автомате сотворил что-то вроде пируэта, уходя с траектории выстрела (если в меня тыкали огнестрелом) или удара (если это всё-таки был клинок) и зажал руку с угрожающим мне оружием собственной подмышкой. Бронежилет, подаренный Валеевым, сыграл свою роль — заостренная железка вспорола верхний слой ткани, но вреда мне не принесла. Одновременно с разворотом я врезал агрессору в рожу, со всей белозоровской дури, так, что зубы клацнули, а из горла его раздалось удивленно-раздосадованное бульканье, клинок жалобно зазвенел по камням. Чего только с перепугу не сделаешь! Так и убить можно!
Вой и крик поднялся жуткий! Местные обступили меня и этого головореза и принялись орать друг на друга как умалишенные. Бородач продолжал булькать — я взял его руку на излом, да и зубы у него едва ли остались целыми, и замер он, неестественно изогнувшись, в самой нелепой позе. Гумар и Даликатный мигом оказались рядом, готовясь прикрыть меня в случае чего. Хотя — что бы они смогли сделать, если бы толпа в полсотни мазаришарифовцев... Мазаришарифян? Мазарейцев?
Какая только дичь не лезла в голову в минуты смертельной опасности! Даже не понимая дари от слова совсем, я понимал, что мнения афганцев (таджиков? черт ногу сломит в местном этническом многообразии) разделились. Одни хотели тут же сожрать меня, другие — указывали на то, что не прав тип с клинком. Это ведь была настоящая подстава — грабить или еще чего плохого со мной делать среди бела дня, на виду у шурави с автоматами! Ну, и священное перемирие нарушать — западло, если тут вообще оно существовало, это перемирие, и если местные знали, что такое "западло".
Положение спас патруль одетых в некое подобие военной униформы молодых мужчин — гладко выбритых, с аккуратными стрижками, но каких-то излишне вальяжных и расхлябанных. Впечатление грозных воинов они не производили.
— Царандой! — выдохнул Гумар.
Царандой — это что-то типа местной милиции или полиции. Они мигом вникли в ситуацию — благо, один из стражей порядка неплохо говорил по-русски, наорали на местных, для внушительности подергав затворы акээмов, и освободили из моих лап злодея, чтобы тут же нацепить ему на запястья наручники, и, подгоняя затрещинами, отправиться куда-то по бесконечному лабиринту проулков и улочек. Объяснять они ничего не стали, видимо, записав инцидент в графу исчерпанных.
Даликатный поднял с пола клинок и протянул мне:
— Держи. Твой трофей, — а потом добавил: — Как пить дать отпустят этого черта за поворотом.
Тесак, которым меня пытался выпотрошить бородач, выглядел на самом деле устрашающе. Я читал что-то о таких штуках: хайбер, кубер, салавар-ятаган — вот как он назывался. Жуткая штука. Этот еще был из небольших — лезвие около сорока сантиметров, простая рукоять с накладками из желтой кости. Такие клинки порой достигали и метра — о них еще Киплинг писал. Располовинил бы меня этот тип, если бы на ушко чего-то сказать не хотел...
Я взял хайбер и спрятал в рюкзак, завернув его в палестинку. За платок-шемах Хасан деньги брать отказался — мол, в качестве извинения за инцидент, чтобы мы не думали, что в Мазари-Шарифе не чтут обычаев торговли. Я тут же отдарился — у меня с собой было несколько банок консервов, и сгущенку торговец принял с широкой улыбкой — сладкоежка, однако!
— Слушай, Белозор, ты понимаешь, что таких случайностей не бывает? — спросил меня Даликатный уже в УАЗике. — Я, с одной стороны, рад, что мы сдадим тебя с рук на руки, а с другой — мне даже интересно, что ты за человек такой, если еще и суток тут не пробыл, а тебя уж два раза едва на тот свет не отправили...
— Будешь в Кабуле — найди Гериловича, его там каждая собака знает. Он мужик толковый, ему можно доверять. Расскажи Брониславычу всё как есть, если кто и докопается — то это он. Герилович из наших, из полешуков, и с Машеровым вроде как накоротке. Поможет в случае чего, — несколько рассеяно проговорил Гумар. — Ну, и, если что — просись к нам, на границу, репортажи свои писать. Мы тебя в обиду не дадим.
Такая забота этих двух тёртых мужиков мне была, конечно, приятна. А думать о том, что где-то в окружении Машерова, или Сазонкина сидит дятел, который стучит про меня кому-то, желающему теперь моей смерти — это было, конечно, совсем не приятно.