"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— Ну, рассказывай. Какого черта ты делал на крыше склада керамико-трубного завода в полночь?
— Скла-а-ад? — удивился я. — Графские развалины! Едва нашел целую стену, чтобы взобраться!
— Так, Гера. Ты не понимаешь серьезности ситуации? Проник на охраняемую территорию, покушался на социалистическую собственность…
— На трубы-то? Я бы что — на плечах их утащил? И какая там охрана, если я просто открыл калитку и вошел? Два блохастых кабыздоха?
— Сторож вызвал милицию, — уже не так напористо сказал Соломин, — Но мы разберемся. И проверку на предприятие отправим. Чего ты там вынюхивал, акула пера?
Милиционер щедрой рукой сыпанул в чайник заварки и достал пиалку с рафинадом. Потом подумал — и добавил к сахару еще сушки на тарелочке.
— А можете позвонить в редакцию и сказать, что я не прогуливаю, а в РОВД? — чуть заискивающим тоном попросил я.
— Ладно! — Соломин потянулся за аппаратом.
Пока он разговаривал с Аленой, явно заигрывая, я собирался с мыслями. Наконец капитан положил трубку, налил в керамические чашки с какими-то несерьезными рисунками в виде медведиков крепчайший, приторно-сладкий черный чай и протянул его мне.
— Пей. Отмазал я тебя, — он дождался, пока я отхлебну горячего напитка. И строго посмотрел мне в глаза: — Выкладывай.
— А чего тут выкладывать? Журналистское расследование!
— Шо, опять? — схватился за сердце он. — И снова — на разворот? И в «На страже?»
— Это уже будет зависеть токмо от воли пославшей мя жены… — в тон ему принялся кривляться я.
Почувствовал: с Соломиным — можно.
— И что там? В прошлый раз было оружие, а теперь? Работорговля, наркотики, терроризм?
— Не. Бригадир Большаков со своими людьми выкапывает новопреставленных товарищей, раздевает, разувает, снимает ювелирку и выдергивает золотые зубы. Это всё реализует — про комиссионки знаю точно, остальное надо выяснять. Вечером закапывают — ночью выкапывают, а? Ну, и там мошенничество и вымогательство — по мелочи….
Глаза Соломина стали квадратными. Он даже чай отставил в сторону.
— Доказательства? — спросил капитан.
— А какие доказательства? Выкопайте Сивуху, посмотрите в каком он виде. Ну и, возможно, диктофонная запись есть, но там ветер шумел, я не знаю, что получилось.
— Так это ты туда полез, потому что директора термопласта хоронили? А откуда зацепка-то?
— Так мне мужик звонил в редакцию — Петя зовут. Рассказал про хамство и беспредел кладбищенских, я ему порекомендовал к Глинскому сходить, пообщаться. А потом он с проломленным черепом к Тихановичу в больничку попал… Вот я и начал потихоньку разбираться.
— Разобрался… Петр Васильевич Гапоненко вчера очнулся и дал показания. Ехал на велосипеде, колесо подвернулось на высоком бордюре — упал. Дело было на Болоте, тамошняя шпана велосипед сперла, но скорую вызвали. Про кладбище тоже рассказал — с Глинским они всё полюбовно решили, всё отремонтировали.
— …ять! — сказал я. — Выходит, попал пальцем в небо. Но факт остается фактом. Сивуху можете эксгумировать — и всё станет сразу ясно.
— Слушай, Гера… Ты это. Помалкивай пока про свои открытия. Сивуха из-под земли никуда не денется. Я с Приваловым поговорю — будем делать, как он скажет. Мы с тобой люди маленькие, щелкни пальцем — и нет нас. Тебе — мины вспомнят, по браконьерам прижмут, знакомства твои вот эти, приблатненные…. Кастет, опять же. Ну и меня есть за что подцепить. Так что — маучы, будзь хитрым! — на мове закончил он. — А запись эту свою прибереги. Если дадим делу ход — пригодится.
— А со мной теперь что будет? — спросил я.
— Эх, впаять бы тебе административку, чтобы не шарился там, где не следует! — погрозил пальцем Соломин, — Но, пожалуй, с тебя и одной ночи довольно. Советская милиция она что? Она — человечная! Человек человеку — друг, товарищ и брат, журналюга и мент — это как рабочий и колхозница, можно сказать… Понимаешь, к чему я клоню?
— А кастет отдадите?
— А ты не охерел?
Когда я уходил, то встретил в коридоре у самой двери того самого сержанта-конвойного. Он как-то странно метался туда-сюда, потом состроил злобную гримасу и вошел в дверь, на которой была намалевана буква М. С такой яростью ходить в туалет? Действительно, странно. Хотя… Может, у него геморрой?
* * *— Тебя там Исаков ищет-бегает, а ты с ментами трешься! — выдала Фаечка, как только я зашел в редакцию.
Я и так был в состоянии довольно рассеянном: ночь в камере, потом — нагоняй от Таси (это еще стоило переварить, не люблю нагоняи), разъезды на такси по городу… И сразу — с корабля на бал!
— Поехали, поехали! — директор УТТ, как всегда прекрасный и белозубый, тащил за собой Старикова с языком на плече и фотоаппаратом на груди, — Ты где ходишь, Гера? Открытие базы через двадцать минут!
— Бегу, бегу Владимир Александрович, дайте минуту!
— Тридцать секунд! Двадцать девять, двадцать восемь…
Я метнулся в кабинет, сменил батарейки в диктофоне, сунул новую кассету (ту, с записью с кладбища, по совету Соломина спрятал в месте довольно неожиданном), прихватил блокнот и карандаш — и выбежал на улицу.
— … четыре, три, два… О, Белозор. Успел. Поехали! — конечно, у Исакова не было шофера, и он гонял на служебной «Ниве» как таксист Даниэль из хорошо известного французского фильма.
Почему «Нива», а не «Волга»? Потому что УТТ. «Волга» — автомобиль замечательный, но в условиях полесского бездорожья и необходимости регулярно мотаться по отдаленным объектам Исаков отдал предпочтение полному внедорожному приводу. Расстояние от редакции до Озерной, где расположилась база управления, мы преодолели минуты за три, нарушив все правила и безбожно превышая скорость. Молодой директор только скалился и иногда ругался, выворачивая руль и выписывая немыслимые виражи, выжимая газ и дергая рычаг коробки передач.
— Всё, я — переодеваться, а вы тут ждите! Делегация вот-вот прибудет, — Владимир Александрович аки сайгак выскочил из «Нивы», хлопнул дверью и перемахнул через шлагбаум на проходной, ураганом ворвавшись в здание конторы.
— А я — блевать, — сказал Стариков, и пошел в кусты.
Кусты были аккуратно подстрижены, газон — выкошен, заборчик сверкал свежей краской и вообще — автобаза была в прекрасном состоянии. Может быть, потому что новая, а может — из-за того, что Исаков по-другому не может.
Стариков вышел из кустов, вытирая рот. Лицо его приобрело уже оттенок более живой.
— Меня никогда не укачивает, — сказал он, — С десяти лет. Этот Исаков — чудовище.
* * *Чудовищ тут водилось предостаточно. Толкать речи на сорок минут перед собравшимися транспортниками, не взирая на стоящее в зените солнце — это тоже чудовищно, бесчеловечно и антигуманно. Но товарища Сазанца — секретаря Дубровицкого райкома КПСС — такие вопросы, как гуманность и человечность волновали в последнюю очередь. Он разливался соловьем, время от времени промакивая от пота свою лысину и крупный нос платочком. Полные люди всегда обильно потеют, у этого партийца по кустистым сросшимся бровям разве что ручьи не текли — а ему хоть бы хны.
Вообще, всем своим обликом он мне кого-то напоминал, но солнце пекло прямо в башку, скука стояла смертная, и я не мог сосредоточиться. Все эти речи с точки зрения газетного журналиста — огромная потеря времени. Цитировать — разве что пару предложений. Пересказывать всё близко к тексту — тоже не стоит. Два абзаца, мол товарищ Сазанец отметил успехи дубровицких транспортников-нефтяников и личный вклад товарища Исакова в дело укрепления материально-технической базы кровеносной системы Дубровицкого нефтегазодобывающего предприятия — вот и вся цена вопроса… Ужас и кошмар, при таких раскладах забываешь, что прочел в начале строчки, дочитав до ее конца. А слушать и вовсе невозможно.
После партийца слово взял генеральный директор Дубровицкого НГДП товарищ Савицкий. Он был в отличие от Сазанца краток. Вы молодцы, мы молодцы, партия молодцы, все — молодцы! Ура, товарищи!