Прорвемся, опера!

Ладно, это посмотрим. Ведь Якут из-за моих действий выжил, и я загорелся мыслью, что могу повлиять и на что-то ещё.
Кстати, а что насчёт близнецов бабы Маши? Я вспомнил несчастную бабку, раз за разом таскавшуюся к нам. Её разум не смог принять их гибель. А что сейчас? Они ещё живы или нет? Когда же это случилось или случится?
Машина проехала дальше, мимо заброшенного радарного завода, через железнодорожный переезд, через речку, и вот – перед нами тепловозное локомотивное депо. Путь перегораживали ржавые стальные ворота, на которых ещё можно разобрать надпись: «ТЧ-18».
Ворота открыли сразу, Степаныч заехал внутрь и остановился рядом с административным корпусом, между памятниками. С одной стороны – старинный паровоз с наглухо заделанными окнами, с другой – белый постамент, на котором когда-то стоял небольшой Ленин, а ныне просто торчали закрученные вверх куски арматур. Будто какой-то образец современного искусства за дохрелион денег, популярное у богатеев где-то на Западе.
Под скамейкой у входа в здание стояла жестяная тарелочка с водой и потёртая пластиковая чашка из-под какой-то китайской завариваемой лапши. Ещё не «Доширак», тот вроде тогда уже был, но его первые годы называли «Досирак», так что по понятной причине популярностью он не пользовался, пока не переименовали.
В чашку кто-то положил еды для кошки, но сама кошка, большая и рыжая, при виде моего Сан Саныча сиганула за угол. Пёс навострил уши, но догонять не кинулся, уже приучен.
– Ща, – высокий мужик в камуфляжном костюме, должно быть, охранник, выглянул из окна. – Сейчас, идём! Покажу всё, ваших жду.
– Подождём, – сказал я и потрепал собаку за ушами.
Пёс покрутил головой, а потом вообще лёг, открывая свой живот. Пока я его чесал, он вытянулся и начал похрюкивать от удовольствия, дёргая задней лапой. Но потом, когда из здания начали выходить люди, сел чинно.
– О, – Василий Иваныч обрадовался и провёл рукой по усам, пялясь на девушку в форме. – Говорят, ей только майоров подавай. Но где наша не пропадала?
Самым первым шёл Кирилл Аничкин, эксперт-криминалист, щуплый парень в очках. На плече он нёс тяжёлую сумку со своей аппаратурой, в основном, для фотосъёмки. Следом за ним вышагивала девушка в синем мундире прокуратуры, блондинка, невысокая, но фигуристая. Носик чуть вздёрнут, губы сжаты, взгляд на всех смотрит с этаким подозрением. Не очень ей нравится тут работать.
Не помню её фамилию, вместе работать не доводилось, но видел я её частенько. Фигурка запала в глаза и вспомнилась, несмотря на прошедшие годы. А что с ней потом стало? Вроде бы, уехала, и мы с ней потом не виделись, что дальше было у неё – уже не в курсе.
Казалось бы, такой хрупкой, миловидной девушке нечего здесь делать, но всё-таки это следователь прокуратуры. Значит, она и старший среди этой следственной группы.
– Здрасьте, Ирина Константиновна, – Устинов выпрямился и расправил усы уверенным движением. – Какими ветрами вас к нам занесло?
– Здравствуйте, Василий Иваныч, – Ирина с удивлением посмотрела на нас. – Я думала, будет Филиппов. И я не заказывала кинолога.
– А мы и не кинологическая служба, – сказал я, подходя к ней ближе. – Мой пёс мешать не будет. Павел Васильев, уголовный розыск, а это – Сан Саныч.
– Ну ладно, – следачка присмотрелась к нему, потом ко мне. – Лишь бы…
– Опять ты, – раздался голос у дверей. – Никого в отделе больше нет? Почему опять тебя отправили, Устинов?
– Вот мы и дошли до Ручки, – Василий Иваныч засмеялся.
Яков Ручка, пожилой седеющий мужик, высокий и тощий, стоял в стороне, опираясь на стену и даже так чуть покачиваясь. Глаза мутные. Опять пьяный. И как он вообще на ногах стоит?
Судмедэксперт Яков Вениаминович Ручка был единственным судебно-медицинским экспертом в Верхнереченске, а ещё по совместительству единственным патологоанатомом на весь город и окружающий его район. Поэтому мы могли работать только с ним.
Найти его обычно можно было в морге, обладал он невыносимым характером, а ещё пил, как три вахтовика после дежурства, и часто мог явиться на место преступления пьяным в стельку.
  
Ничего сделать мы ему не могли, потому что работал он не в МВД, а в Минздраве, и нам не подчинялся. Однажды один следователь написал на него представление с жалобой. Из Минздрава пришёл ответ, что меры приняты, беседа проведена, но ничего не изменилось. Оно и понятно, если его уволить, то город останется вовсе без судмедэксперта.
– Вот мы и дошли до Ручки, – громко повторил Василий Иваныч, будто не все это слышали в первый раз. – Ну, чё там случилось, Яха?
Ручка медленно повернулся к Устинову, смерил его очень внимательным взглядом и мрачно произнёс:
– Он умер.
Друг друга они не любили. Особенно с тех самых пор, как однажды Василий Иваныч пришёл в морг, где работал Ручка, откатил каталку с телом подальше, а сам прикатил из коридора другую, накрылся простынёй и принялся ждать, чтобы в нужный момент «ожить» с яростным воплем. Судмедэксперт такую шутку не оценил, Устинова выгнал, потом три дня заикался и не просыхал от пьянки пару недель.
Остальных, кто теперь вышел из здания, я не знал. Так как слышал краем уха о порядках на железной дороге, то догадывался, что эта троица мужиков в костюмах и тот смуглый парняга в промасленной спецовке здесь не просто так. Один из них должен быть начальник депо, другой – главный инженер, а третий – инженер по охране труда, которому прилетит больше всех, потому что техника труда нарушена в явном виде, раз кто-то умер. А тот невысокий смуглый парняга в спецовке – кто-то из мастеров, может, непосредственный руководитель погибшего.
Всей этой компанией мы пошли через цеха, где что-то гремело, бренчало, гудело. Тепловозы заезжали и выезжали, кто-то вёз всякие тяжести на тележках, люди куда-то торопились. Приходилось следить, чтобы не вляпаться в мазут, который был тут разлит повсюду, и смотреть, чтобы туда не залез Сан Саныч.
Смотрели на нас все с удивлением, то и дело перешёптываясь друг с другом. Да, тут точно произошло нечто недоброе и непривычное. А громогласный начальник депо, высокий лысеющий мужик, вещал так, что его слышали во всём корпусе:
– Он спец был за***й! Руки – золото, из плеч, а не из жопы! Егор всю ходовую тепловоза мог по винтикам разобрать и собрать. Но бухал – мама не горюй… сколько раз его выгнать хотел, да жалко, куда ему идти? Даже в бандиты таких алкашей не берут. Вот и дожалелся.
– Много пил, – тонким и шепелявым голоском добавил низкорослый главный инженер в клетчатой кепке. – Пил и пил, каждый день. Потом месяц терпит – и опять в загул.
– Мужик-то хороший, – добавил мастер, вытерев лоб рукавом и не заметив, что так он стал ещё грязнее. – Но пил. И на работе пил, прятался от меня по кабинам тепловозным и там бухал. Раз вообще с палубы упал…
Он показал рукой на трёхэтажную металлическую конструкцию с лестницей, нависавшую над путями почти по всему цеху. Как я понял, это чтобы можно было занести что-то тяжёлое внутрь машины или получить доступ к крыше тепловоза, а не карабкаться снизу.
– …но, говорят, Бог пьяных и детей бережёт, вот он и не убился тогда. Только поцарапался.
– А щас помер Егорка, – пробурчал инженер по охране труда, пожилой усатый мужик. – А ему путёвка была положена. Он же ходовик, у него ноги больные были, от мазуты, в ней же по колено ходят, там всю кожу разъедает.
– Кто такой ходовик? – спросил я.
– Слесарь по ремонту ходовой части, – пояснил мастер и показал вниз, в длинную яму под стоящим в корпусе тепловозом, в которой возились ремонтники, бряцая ключами. Там было темно, только налобные фонари рабочих освещали бетонную канаву. Тяжёлая, должно быть, работа.
Скоро мы подошли к такой же яме, только на этой ничего не стояло и людей рядом с ней не было. Длинная, метров в двадцать, глубиной в человеческий рост, тёмная, потому что ламп в ней не было, только пустые гнёзда под них, а на дне растеклась тёмная жижа, в которой лежали обломки досок.