Дюна

Пауль выпрямился и, не оборачиваясь, сказал:
– Я знаю. Я сел спиной к двери.
Хават подавил улыбку, подошел к воспитаннику.
Пауль поднял глаза на немолодого седого человека, остановившегося у стола, взглянул в умные внимательные глаза на изрезанном морщинами лице.
– Я слышал твои шаги в коридоре, – сказал Пауль. – И слышал, как ты открыл дверь. Я тебя узнал.
– Эти звуки можно и скопировать.
– Я бы заметил разницу.
«Очень даже может быть, – подумал Хават. – Эта его колдунья-мать кое-чему научила мальчика. Интересно, что думает ее драгоценная Школа Бене Гессерит по этому поводу. Может, они затем и засылали сюда старуху прокторшу – призвать леди Джессику к порядку…»
Хават подвинул кресло, сел напротив Пауля – подчеркнуто лицом к двери, – откинулся на спинку. Внезапно зал показался ему чужим и незнакомым – почти все оборудование уже было отправлено на Арракис. Тренировочный стенд остался, осталось фехтовальное зеркало с неподвижно замершими призмами, рядом с ним – латаный-перелатаный спарринг-манекен, похожий на израненного и покалеченного в боях древнего пехотинца.
«Совсем как я», – подумал Хават.
– Суфир, о чем ты думаешь? – спросил Пауль.
Хават посмотрел на подростка.
– Я думал о том, что скоро мы все уедем отсюда и вряд ли снова увидим это место.
– Это тебя печалит?
– Печалит? Чепуха! Грустно расставаться с друзьями, а место – это всего лишь место. – Он тронул разложенные на столе карты. – И Арракис – это просто другое место, и только.
– Отец прислал тебя проэкзаменовать меня?
Хават покосился на мальчика – даже чересчур наблюдателен! Он кивнул:
– Конечно, ты предпочел бы, чтобы он пришел сам, но ты же знаешь, как он занят. Он придет позже.
– Я сейчас читал о бурях на Арракисе.
– Бури. Да…
– Похоже, эти бури – довольно-таки скверная штука.
– Скверная – не то слово. Мягко сказано! Фронт этих ураганов не менее шести-семи тысяч километров, они питаются всем, что может добавить им мощи: кориолисовыми силами, другими бурями – всем, в чем есть хоть капля энергии. Они набирают скорость до семисот километров в час, прихватывая с собой все, что подвернется, – пыль, песок и прочее. Они срывают мясо с костей и расщепляют сами кости…
– Почему там нет службы погодного контроля?
– Тут у Арракиса свои специфические проблемы: стоимость контроля выше, а к ней добавляются высокие эксплуатационные расходы и прочее. Гильдия заломила безумную цену за систему контрольных спутников, ну а Дом твоего отца – не из самых богатых, ты и сам знаешь.
– Суфир, а тебе приходилось видеть фрименов?
«Мальчику есть о чем подумать сегодня», – решил Хават.
– Очень может быть, что я их и видел, но дело в том, что на вид их трудно отличить от населения впадин и грабенов. Они все носят эти их длинные хламиды, и все невыносимо воняют, особенно если находятся в закрытом помещении. Это из-за дистикомбов, которые они носят не снимая. Дистикомб – «дистилляторный комбинезон», костюм – перегонный куб, который собирает и утилизует выделяемую телом влагу.
Пауль сглотнул, внезапно ощутил влагу во рту и вспомнил сон о жажде. Мысль, что люди могут так страдать от нехватки воды, что им приходится собирать влагу собственных выделений, поразила его. Пауль вдруг ощутил горькое чувство одиночества и пустоты.
– Вода там – драгоценность, – вслух подумал он.
Хават кивнул: «Возможно, мне понемногу удается внушить ему, что Арракис – его враг. Там необходимо все время быть настороже, и нельзя отправляться туда, не будучи к этому готовым».
Пауль взглянул вверх, на световые люки, и увидел, что начался дождь. По сероватому метастеклу струилась вода.
– Вода… – сказал он.
– Ты еще научишься ценить воду, – пообещал Хават. – Конечно, у тебя недостатка в ней не будет, ты – сын герцога, но повсюду тебя будет окружать жажда…
Пауль провел языком по пересохшим вдруг губам, вспомнив, как неделю назад, в день испытания, Преподобная Мать тоже говорила что-то о водяном голоде…
– Ты узнаешь о Мертвых равнинах, – сказала тогда она, – дикой пустыне, где нет ничего живого – лишь Пряность и песчаные черви. Тебе придется окрасить глаза, чтобы смягчить беспощадный свет солнца. Слово «убежище» будет означать для тебя просто любое место, укрытое от ветра и чужого взгляда. Ты научишься ходить на своих двоих – без орнитоптера, без мобиля и даже не в седле.
 
И ее тон – она говорила нараспев особым вибрирующим голосом – сказал ему больше, чем слова.
– На Арракисе, – говорила она, – кхала! – земля пустынна, луны – твои друзья, а солнце – враг.
В тот момент Пауль почувствовал за спиной мать – она подошла, оставив свой пост у дверей.
– Так ты не видишь никакой надежды, Преподобная? – спросила она.
– Для его отца – нет. – Старая женщина жестом приказала Джессике молчать. Взглянула на Пауля. – Запомни, мальчик: мир держится на четырех столпах… – Она подняла четыре узловатых пальца. – Это – познания мудрых, справедливость сильных, молитвы праведных и доблесть храбрых. Но все четыре – ничто… – она сжала пальцы в кулак, – …без правителя, владеющего искусством управления. И пусть это будет навечно высечено в твоей памяти!..
С того дня прошла уже неделя. И только сейчас он начал полностью сознавать значение ее слов. Сейчас, сидя в тренировочном зале рядом с Суфиром Хаватом, Пауль ощутил внезапный и едкий укол страха. Он взглянул на озадаченно-хмурое лицо ментата.
– Где ты сейчас витал? – спросил Хават.
– Ты видел Преподобную Мать?
– Императорскую ведьму-Правдовидицу? – В глазах Хавата зажегся интерес. – Видел.
– Она… – Пауль запнулся, обнаружив, что не может рассказать Хавату об испытании. Запрет проник глубоко.
– Что она?
Пауль сделал два глубоких вдоха.
– Она сказала одну вещь… – Он закрыл глаза, вызывая в памяти точные ее слова, и когда заговорил, его голос невольно приобрел что-то от голоса Преподобной Матери. – «Ты, Пауль Атрейдес, – потомок королей, сын герцога, ты должен научиться править. Это то, чему, увы, не научился ни один из твоих предков». – Пауль открыл глаза. – Это меня возмутило. Я сказал, что мой отец правит целой планетой. А она сказала: «Он ее теряет». А я сказал, что отец получает гораздо более богатую планету. А она сказала: «Он потеряет и ее». И я хотел бежать, предупредить отца, но она сказала, что его уже предупреждали, и не раз – ты, мать и многие другие…
– В общем, все верно, – пробормотал Хават.
– Тогда зачем мы летим туда? – сердито спросил Пауль.
– Потому что так приказал Император. И потому, что надежда все-таки есть, что бы ни говорила эта ведьма-шпионка. Ну а что еще изверг сей фонтан мудрости?
Пауль опустил взгляд на свою руку, сжатую в кулак под столом. С трудом, но все же он заставил мускулы расслабиться. Она наложила на меня некий запрет. Но как?
– Она спросила меня, что, по-моему, значит править, – ответил он. – И я сказал, что это значит командовать. А она на это сказала, что мне надо кое-чему разучиться.
«А старуха-то, в общем, дело сказала», – подумал Хават и кивком сделал Паулю знак продолжать.
– Она сказала, что правитель должен научиться убеждать, а не принуждать. И что тот, кто хочет собрать лучших людей, должен сложить лучший очаг и готовить лучший кофе.
– Интересно, а как, она думала, сумел твой отец привлечь к себе таких людей, как Дункан и Гурни? – спросил Хават.
Пауль пожал плечами.
– Еще она говорила, что хороший правитель должен овладеть языком своего мира, ведь на каждой планете – свой язык. Я решил, что она имеет в виду то, что на Арракисе не говорят на галакте, но она сказала, что речь совсем не об этом. Она сказала, что говорит о языке скал, растений и животных, языке, который невозможно услышать одними только ушами. И я сказал: это, наверное, то, что доктор Юйэ называет Таинством Жизни.
Хават засмеялся:
– И как ей это понравилось?