Книга Розы
— Правда? Откуда у тебя такая уверенность?
— Ты бы не оставила своих родных: родителей, племянницу… Ты постоянно говорила о ней, ясное дело, что любишь. Она, судя по всему, милая. — Он помолчал и тихо, как бы невзначай, добавил: — Ведь это она тебя и выдала.
— Выдала? О чем ты говоришь?!
— Она гордится тобой, Роза. Она сказала, что никто больше не пишет такие интересные истории, как тетя. Школьное чтение скучное, одни штурмовики и Союз девочек. Маленькой Ханне хотелось слушать про принцесс и драконов. Волшебных, говорящих зверей. Она предложила учительнице попросить у тебя истории о стране, где нет женских каст и прочей ерунды… Илирия? Так, кажется?
Илирия… Теперь это все казалось давно забытым прошлым. Фантастическая страна под управлением милостивой королевы, с говорящими леопардами, фавнами и сказочными горшочками, которые варили еду на любой вкус. И Ханна, до сих пор живущая в мире неограниченных возможностей, еще не знающая о суровости окружающей действительности, глядящая на нее серьезными темными глазами, засунув большой палец в рот.
Оглядываясь назад, Роза поняла, что ничто другое не давало ей такого удовольствия. Она пожала плечами:
— Они поверили шестилетнему ребенку?
— Не без доказательств, конечно. За кого ты их принимаешь? Учительница, естественно, сообщила о словах Ханны, и они провели обыск у тебя в квартире. Я видел в твоем деле отчет о том, что там нашли. Целые тетради запрещенных материалов. Мечты, вырожденческие рассказы и… обо мне всякий бред.
Вот оно. Причина его гнева и боли. В дневнике Розы Мартин впервые увидел себя со стороны, увидел то, что не мог прочесть в книгах, и от ее безжалостных слов его любовь увяла и умерла.
— Что ж, значит, мое преступление в том, что я пишу. Это действительно делает меня государственной преступницей?
— Дело не только в вырожденческом бреде и поклепах на меня. Они нашли кое-что еще. Какое-то зашифрованное сообщение. Расшифровать не смогли, но поняли, что это важно. Тебя и выпустили из УБС для того, чтобы посмотреть, куда ты их приведешь. — Он замешкался, а потом вытащил из кармана машинописный лист.
Роза заметила, как у него дрожали руки, когда он протянул ей бумагу.
— Не собирался тебе это показывать, но теперь уже все равно. Выпустили вчера вечером, это разошлют по всем полицейским участкам…
Буквы прыгали у нее перед глазами. Удалось прочитать только концовку: «Допрос. Любые методы. Ликвидация».
— Вообще-то, мне полагается арестовать тебя на месте. — Мартин еще раз глотнул скотча, тяжело опершись на липкую от разлитого пива и усыпанную табачным пеплом барную стойку. Алкоголь пробудил в нем остатки былой нежности, и он оглядел ее сверху вниз, очевидно, заметив, как красиво платье оттеняет цвет ее глаз. Его руки мертвым грузом легли ей на плечи. — Возможно, все еще не так плохо. Не исключено, что мне позволят тебе помочь. Если ты расскажешь, что значит этот шифр, о своих связях с предателями, об их планах. Думаю, мне удастся добиться для тебя перевода. Женские кадры нужны во многих местах, а ты, в конце концов, гели. Восточные территории, может быть, Россия, когда придет время…
Роза не отвечала. Она едва могла заставить себя смотреть на него. Все, что было между ними, каждое объятие, каждый акт близости вели к этому моменту. Все их поцелуи растворились в холодном разреженном воздухе.
От этого мужчины она научилась тому как не надо любить. Есть ли у нее еще шанс узнать настоящую любовь?
Мартин глянул на часы. Снаружи слышался гул праздной толпы и завывания полицейских сирен. Он склонился и коснулся ее подбородка.
— Тебе от них не скрыться. Ты будешь арестована, это вопрос нескольких часов.
— Поможешь им, Мартин? Подскажешь, где меня искать?
Ничего не ответив, он развернулся и вышел из бара.
На улице нарастала какофония. Грохот барабанов марширующих на парад оркестров перекрывал вопли газетчиков в фуражках, выкрикивающих заголовки новостей: «Последние новости о визите Вождя!», «Специальный выпуск!»
В толпе кто-то начал скандировать: «Слава Вождю!» — и часть зевак подхватила клич хриплыми голосами, хотя многие хранили угрюмое молчание.
Со своего места, зажатая толпой, Роза не могла ничего разглядеть. Волны людей, размахивая треугольными флажками Союза, давились у ограждений. Впереди стояли школьники во фланелевых рубашках и школьницы в габардиновых платьицах, за ними — клары, держа на руках младенцев, сжимающих в пухлых ручках бумажные флажки. Толпа пестрила агентами, выделяющимися своими длинными плащами и биноклями, в которые они рассматривали порученные им участки. Впереди оцепили площадку для прессы, где уже суетились журналисты с блокнотами наготове и фотографы со вспышками и фотоаппаратами. Роза представила оператора Сони Дилейни, который настраивает свой «Арриф-лекс», выбирая наилучший угол в надежде, что цель будет двигаться помедленнее.
Колокола на башнях Оксфорда один за другим, как всегда несинхронно, начали отбивать время, и по толпе прошла еле заметная рябь, постепенно сменяясь нарастающим гулом. Вдалеке послышался стрекот мотоциклов, зеваки в нетерпении перевешивались через барьеры, и, под звуки военного марша из громкоговорителей, на площадь въехала цепочка лимузинов, из которых стали выгружаться затянутые в форму люди.
Нестерпимо тянущееся ожидание, как при любом визите знаменитости, начало постепенно переходить в скуку. Солдаты почетного караула, приученные часами неподвижно стоять по стойке смирно с ничего не выражающими лицами, истекая потом на солнцепеке или под холодным дождем и ветром, не дрогнули, но в толпе нарастало нетерпение, как у детей в ожидании сладкого на дне рождения.
Девять часов. Когда же он наконец появится?
Прошло еще пятнадцать минут.
В ворота Бодлианской библиотеки вошли несколько фигур и направились к старому учебному корпусу, где на помосте ожидала дюжина официальных лиц в горностаевых мантиях и при медалях. Почетный караул стоял вытянувшись в струнку. С подоконника в окне Хетфорд-колледжа за происходящим безучастно наблюдала кошка.
Девять семнадцать.
И вот долгожданный момент наступил.
Неестественно низко просевший от тяжелой брони лимузин Вождя захрустел шинами по старой булыжной мостовой. Его сопровождали четыре мотоциклиста — двое спереди и двое сзади; сквозь пуленепробиваемые стекла едва виднелось бледное пятно лица. Когда «мерседес» полз по Брод-стрит под ликующие возгласы толпы, сквозь лес поднятых в приветствии рук Роза заметила кинооператора с камерой «Аррифлекс», поворачивающейся вслед автомобилю.
Еще через секунду шум толпы, как скальпель, вспорол скрежет пуль по металлу, вспугнув в небо стаи голубей. Раздался визг шин, и солдаты из личной охраны Вождя рванулись к оператору, сбили его с ног, и началась свалка. Они схватили и фотографа, запасного стрелка, и, разбив ему камеру, потащили прочь так, что его ноги волочились по мостовой, пока остальные собирали разбросанное вокруг фотооборудование. Собаки рвались с поводков, полиция быстро смыкалась вокруг места происшествия, словно затягивая рану.
Неизвестно, что подумал обо всем этом бледнолицый пассажир лимузина. Вполне возможно, что ничего не заметил. Водитель, уклонившись от стрелка, без остановки поехал дальше сквозь строй людей в сторону Бодлианской библиотеки.
Шум толпы забивал уши, словно гравий. Пахло горелой резиной и металлом. Прыщавая дородная магда с волосами, склеенными в лакированный шлем, тяжело навалилась на Розу, заставив девушку ухватить ее за рукав, чтобы не упасть. Магда злобно рыкнула, но, поняв свою ошибку, приторно улыбнулась и отступила.
Прошла, наверное, еще минута, и здесь, в самой гуще толпы, Роза, даже не видя, ощутила присутствие Оливера. Еще не совсем понимая, что происходит, она узнала рукав его пиджака рядом с собой и, взглянув под ноги, увидела его исцарапанные туфли. В тот же миг он поймал ее опущенную руку, сплел свои пальцы с ее и, едва слышно в гомоне толпы, почти не шевеля губами, проговорил: