"Фантастика 2024-143". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)
Потом пришел черед сосков. Подонок выкрутил сосок левой груди, сжав его сосискообразными пальцами, и снова Настя застонала, и слезы полились ручьем — больно! Она выругалась матом, забыв о всех правилах приличий, вбивавшихся семьей. Когда русского человека прижмет, он матерится так же, как и сантехник, облитый фонтаном дерьма, вырвавшемся из унитаза. И домашняя девочка, голой распятая на столе, в этом смысле совсем не исключение из правил. Материлась Настя самозабвенно, от души, желая толстяку трахнуть самого себя, да так, чтобы у него в заднице завелись такие же жабы, как и он сам. И рассказала, из какого отверстия он появился на свет, и кем были его уроды-родители.
Впрочем, толстяка ее выкрики только забавляли. Потому он уцепился за сосок правой груди, и крутил теперь оба соска, оттягивал, пока Настя вертелась на столе, выгибаясь, почти становясь на мостик от боли. Когда он отпустил, Настя посмотрела на груди, ожидая, что они залиты кровью, а сосков на месте нет, но слава богу — все было цело, и от экзекуции осталась только тупая, ноющая боль.
Толстяк снова хохотнул, и эдак ласково похлопал Настю между ног, сладострастно поглаживая кончиками пальцев. Потом приложил ладонь к носу, шумно втянул воздух и дал понюхать тому, что в кольчуге. И оба довольно улыбнулись и закивали, будто подтверждая сказанные слова.
Извраты поганые! — подумала Настя — Погодите, вот только развяжете, я до вас доберусь, мрази!
Но дергаться не стала, потому что поняла — ее беспомощные попытки освободиться вызывают у присутствующих только смех, а еще — распаляют похоть. Настя видела, как они облизывают взглядом ее тело, останавливая взгляд у нее между ног, и ее пробирала нервная дрожь. Настя понимала, что если ее сразу не изнасиловали, значит — готовят на продажу, значит ЭТО еще впереди, но…есть хоть мизерный, но шанс избежать насилия. Однако женское чутье ей говорило, что эти похотливые мрази близки к тому, чтобы наплевать на деньги и трахнуть ее прямо здесь, «не отходя от кассы).
Наконец, толстяк мотнул головой, будто отгоняя дурные мысли, и что-то резко сказал «кольчужному. Тот слабо улыбнулся, пожал плечами, вздохнул. И Настя украдкой вздохнула. Она поняла — изнасилование откладывается. Деньги перевесили все.
Затем все вышли из комнаты, закрыв за собой дверь, но Настю никто не попытался отвязать. Так она и лежала — раскоряченная в непристойной позе, залитая слезами ярости и отчаянья. Нет, Настя не оставила попыток освободиться — дергалась, натягивала путы, проверяя их на крепость, но ничего не помогало. Ноги в бедренных суставах начали ныть все больше, и это «нытье» перешло в боль. Растяжка у Насти была на уровне — она спокойно садилась на поперечный шпагат, переходила из поперечного в продольный, задирая ногу в балетном движении даже не помогала себе рукой — удерживая ее над головой. Давала знать танцевальная, считай балетная подготовка. Но…эта поза была неестественной, и суставы начали протестовать против такого грубого с собой обращения. И спина заныла — стол жесткий и холодный. Здесь, в этом чертовом бараке, было прохладно, как где-нибудь в глубоком погребе. Да еще похоже что Настя занозила себе спину, когда дергалась на столе в бесполезной попытке освободиться. Само собой, никто и не подумает ставить в рабскую каморку полированный стол. Хорошо хоть от коры очистили те доски, из которых его сколотили. И вообще — что касается условий содержания, это были просто-таки хоромы, если вспомнить, как содержат других, гораздо менее ценных рабов. Настя видела, в каком состоянии были те, кого вели мимо нее. Скелеты, а не люди! Непонятно, как душа в них еще удержалась.
Еще через минут пятнадцать у нее ныло все — суставы распяленных ног, плечи, спина, даже копчик, на котором она дергалась на столе, лодыжки, перетянутые повязками, затылок, по которому похоже что ее и приложили дубинкой. Настю подташнивало — видимо она получила микросотрясение мозга, не зря же ее отключило наповал.
Через час Насте уже хотелось выть, от боли и она с трудом сдерживалась от рыданий. Плевать на моральные страдания — ей было больно так, будто ее вывесили на кресте, как раба Спартака, пойманного легионерами. Да, такая казнь очень даже неприятна и без вбитых в ноги и руки гвоздей. Тебя просто притягивают к столбу, позволяя стоять на перекладине, и ты стоишь, изнемогая от боли в руках и ногах, пока не спятишь, или пока тебя не заберет милосердная смерть. Вот когда понимаешь, что укол копья в сердце от жалостливого легионера суть не зверство по отношению к осужденному, а благо, которое он подарил распятому преступнику.
И как вишенка на торте — Насте ужасно хотелось помочиться. Она не делала этого уже…и не помнила сколько времени. Давно! А как известно — женщины не могут терпеть часами. И потому, как Настя не крепилась, а все-таки не выдержала. Зажурчала струйка, и под ней стало мокро и тепло. Пока тепло, но скоро эта мокрота сделается холодной и мерзкой. А еще — от Насти будет вонять так же, как и от всех рабов. Впрочем, может это и к лучшему. Может насильники не позарятся на грязнулю? Хотя…Настя в этом сильно сомневалась — от них самих несло таким душком, что рабы воняли всего лишь чуточку менее духовито. Похоже, что в этом мире не особо заморачивались с гигиеной.
Дверь открылась через час. А может и через два часа — время потеряло свою размеренность. Настя лежала в луже мочи, ее бил озноб, и тело превратилось в сплошную рвущую рану. Никогда она еще не испытывала таких страданий. Боль после тренажеров? Да ерунда! Мышцы болят, вот еще страдания! Чушь собачья! Живот болит перед месячными? Тьфу одно! Ушибла руку, потянула связки? На следующий день все пройдет! А тут…хотелось выть, и рыдать, выть, и рыдать!
В дверь вошли трое — толстяк с жабьей мордой, такая же толстая, приземистая баба лет сорока, с рожей, на которую навечно приклеилось выражение недовольства всем на свете, и мужчина лет пятидесяти на вид, одетый в черную (это во время жары-то!) одежду, напоминающую некую униформу. Сходство с униформой подтверждалось еще и знаком, нашитым на плече у «черного». Что-то вроде нашивки, которую носят в армии. В руках мужчина держал довольно-таки объемистый саквояж, весивший судя во всему очень даже немало — «гость» явно напрягался, держа его в правой руке.
Баба, увидев лужу под Настей что-то ей резко сказала, а потом вдруг несколько раз ударила ладонью по бедру и по губам между ног, явно стараясь причинить как можно больше боли. Настю в ушибленных местах будто огнем обожгло — ладонь бабищи была твердой, как из дерева, и такой же шероховатой. И била она от души.
Толстяк сказал что-то неприятное для бабищи, и она тут же будто осела, выпустив из себя воздух, как резиновая кукла. Затем поклонилась и выбежала из комнаты, появившись буквально через минуту с тряпкой и ведром в руках. В это время толстяк и «черный» неспешно вели беседу, по-хозяйски поглядывая на распростертую на столе девушку. Затем «черный» кивнул, и полез в саквояж, копаясь в его внутренностях и позвякивая содержимым. Наконец, на свет появилась большая стеклянная плошка с белым содержимым — видимо какая-то мазь. Потом — пузырек из коричневого стекла, затем — банка с маленькими монетками, или чем-то похожим на монетки — серебряные, размером с ноготь мизинца.
Бабища закончила мыть стол, подмыла и девушку, незаметно больно толкая Настю в бедро и щипая ее за задницу (синяки потом будут, Настя знала!), вытерла пол, и тогда к связанной девушке подступил человек в черном. Настю так никто и не подумал развязать, но теперь ей не до стыда и моральных страданий. Слезы из ее глаз текли сами по себе — больно было ужасно. Само собой — ее слезы никого не интересовали. Рыдает раб — так на то он и раб, чтобы страдать. Он наказан богами — или за свои прегрешения, или за грехи предков.
«Черный» простер над Настей руки, и она вдруг почувствовала исходящее от них тепло. Руки светились! Вначале зеленым светом, потом цвет изменился на голубой, и от рук явственно повеяло жаром. Колдовство! Магия! Настоящая магия!