Музыка войны

– Да все как обычно.
– Так уж и как обычно? Свежо предание, а верится с трудом.
– Да у нас забавно, сам знаешь. Охрана вся – уголовники. Такие здоровые дядечки в татуировках, время от времени спрашивают у меня: «Лиза, тебя никто не обижает? Если обижает, дай только знать.»
Сказав это, Лиза засмеялась, но Микола не смеялся вместе с ней.
– Ты это уже рассказывала.
– А мне больше и рассказать нечего. Ничего нового нет.
– И президент никуда не собирается, в командировку, скажем? У него тут люди ночуют уже который месяц в центре города, людей снайперы постреляли, силовиков схватили и, видимо, уничтожили, каждый день представители радикалов ездят в американское посольство, и ничего нового, говоришь, не беспокоит? В конце концов, я ведь могу помочь. Обеспечить безопасность, так сказать. Радикалы не успокоятся. Я тебе говорю. Ничто их не уймет. У них, по всей видимости, совсем другие указания из Штатов. Плевали они на уступки президента, плевали они на его договоренности с оппозицией.
– Я же говорю: с безопасностью все в порядке. И самого президента охраняют как зеницу ока, и даже меня обещают защитить от любых притеснений.
Последнее Лиза произнесла легкомысленно, в шутку, но казалось, так уверенно, так твердо, чтобы Микола понял: она не пойдет ни на какие уступки, но одновременно и сделает вид, что не понимает, на чьей он стороне.
– Если бы ты могла всегда быть на связи, я бы смог помочь в любой ситуации. Слышишь, в любой. Просто сообщай…
В это мгновение Лиза отвлеклась на свой телефон: кто-то упорно забрасывал ее сообщениями, Миколе пришлось ждать, когда она завершит переписку и поднимет на него взгляд. Наконец, она откинулась назад на диван и вдохнула кальян, а затем выдохнула дым в воздух. Сквозь извилисто-змеиные, причудливые клубы дыма она глядела лукаво на Миколу, и он как будто знал: для этой женщины нет ничего святого, вот она уже вся в кармане, а там, глядишь, и другое удастся.
– Ну что ты, Коленька, я же не девочка уже, чтобы такой доверчивой быть. – Наконец сказала она. – Будешь много знать, рано состаришься. Если я тебе обо всех наших передвижениях – ты меня как кошка мышку сцапаешь. Нет уж, давай будем друзьями, как и всегда были. Преданными и верными.
Последние слова она произнесла особенно напыщенно, наигранно, и другой бы не вынес, немедленно оскорбился ее неприкрытой насмешкой, но не Микола: казалось, скользкий и приторный голосок ее, как дым, опутывал и заколдовывал его, лишая воли тогда, когда она была так нужна ему. Он не сводил с нее пристального взгляда мышиных глаз.
– Не пойму я. Ты так далеко и одновременно так близко. Кажется, еще немного, и ты достанешься мне. Разве ты сама этого не чувствуешь? Так зачем оттягивать неизбежное?
Лиза вновь испустила клубы дыма, сквозь которые она глядела на Миколу так же высокомерно, как и прежде. Напряжение усиливалось, борьба неотступных взглядов ожесточалась, один тянул другого к себе, чтобы навсегда пригвоздить, подчинить собственной воле. Но кто же, кто победит в этой схватке?..
– Тебе ведь нравится играть. – Сказала она. – Да и я не без азарта. Потерпим еще немного.
Этот вечер закончился так, как всегда заканчивался для Лизы: ее неуступчивостью, проявлением ее изворотливости и словесно-эмоциональной ловкости, однако она засыпала дома одна, не чувствуя никакой радости. Еще один предатель, еще один перебежчик, а сколько их встанет на ее пути? При том Микола не лгал: радикалов уже ничто не могло остановить, они, казалось, были заряжены на совсем другое, их не влек ни мир, ни покой, ни порядок в стране. Им платили деньги и ставили задачу, и они выполняли ее. Однако ни она, ни кто-либо другой из всего окружения президента, со стороны как будто витающего в облаках, а на деле осознававшего и риски, и существующие угрозы, более чем осязаемые, более чем действительные, не могли знать, какой перелом в их судьбе и судьбе родной земли, какие страшные потрясения ждут их впереди.
Вскоре президент Украины под давлением западных партнеров и людей на майдане подписал договор с представителями оппозиции, в результате чего было достигнуто соглашение о досрочных выборах. Очередная уступка, очередной прогиб под тяжестью западного сапога!
  
Запланированным поездкам в Харьков, Донецк и Крым, казалось, ничего более не угрожало: президент пошел на все уступки, какие от него ожидала оппозиция, и уже от выборов зависела дальнейшая судьба страны. А все-таки видимость перемирия и снижения напряжения среди оппозиционеров уже не могла никого обмануть. Звонки с угрозами расправы над президентом поступали почти каждый день.
За несколько часов до выезда в Харьков Лизе позвонили с неопределившегося на экране телефона номера. Странное предчувствие не обмануло ее. Это был Микола.
– Не садись с ним в машину, останься в Киеве.
– Что такое? Что будет?
– Я тебе никогда не звонил. Ничего не говорил. Только попробуй хоть слова сказать кому. И уезжай поскорее из резиденции, чтоб и духу твоего там не было. Все поняла?
Обычно, если не добрый, но хотя бы учтивый к Лизе, в этот раз Микола был совсем другим, казалось, он разговаривал не с женщиной, которую давно и безнадежно любит, а со своим подчиненным, которого он уничтожит за малейший промах. Подумав так, Лиза вдруг закусила губу: нет, должно быть, ему дорого обошелся этот звонок, должно быть, он звонил против воли, против собственной выгоды, многим рискуя ради нее, оттого и был зол. А может быть, злился, потому что не знал, как подействовать на нее, как уберечь, знал, что она, упертая и своенравная, поступит так, как сочтет нужным, а вовсе не так, как прикажет ей он.
– Что же, это даже льстит, такая забота. – Пробормотала Лиза насмешливо и легкомысленно, как и всегда. Никому ничего не сказать, отправиться немедленно домой, сослаться на головную боль, усталость, слабость, что угодно, забыв о своих обязанностях, которым и без того уже подходил срок. Разве было это дурно, разве было заключено в этом что-то противоестественное, что-то слабое и безвольное? Разве своя рубаха не была ближе к телу?
Ах, все бы это помогло, все эти рассуждения о собственном спасении и бесценности собственной жизни или здоровья, если бы Лиза испытывала хотя бы сотую долю того страха, какой должна была бы испытывать. Но даже теперь, после звонка предателя-друга, она не чувствовала ни единого позыва к страху.
Все, что можно было сделать, она сделала, немедленно предупредив президента. Выезд на автомобилях на съезд депутатов местного самоуправления в Харькове не отменили, машины выехали, вот только Януковича ни в одной из них не было – он полетел на вертолете.
Тогда-то по президентской автоколонне впервые открыли огонь вооруженные люди на блокпостах – они сделали это заранее, не имея возможности убедиться, что Янукович был в одной из машин.
И все же на следующий день запланированному выступлению в Харькове не суждено было случиться: в спорткомплексе, где должен был появиться Янукович, не провели мероприятия по охране здания, а милицию разоружили, приказав сдать оружие. Чуть позже стало ясно, что команда президента таким образом чудом избежала страшной расправы, ведь в тот день порядка трехсот человек из правого сектора прибыло к спорткомплексу с битами и бутылками для коктейлей Молотова.
Все это совершалось не только с согласия украинских спецслужб, но даже под их надзором. Далее президент полетел в Донецк, но, когда до аэропорта оставалось двадцать минут полета, с пилотом связался диспетчер и велел развернуть борт и вернуться в Харьков, в противном случае их угрожали посадить принудительно. Пилот отказался, сославшись на то, что топлива не хватит для возвращения в Харьков.
В Донецке президент принял решение лететь прямиком в Киев, чтобы разобраться, что происходит, и кто отдает ему приказы. Пока еще никто в команде президента не понимал, что в Киев они уже никогда не попадут. В аэропорту Донецка сотрудники пограничной службы не допустили их вылет в столицу. Бортпроводнице приказали поднять трап и никого не впускать в самолет, а следом за этим аэропорт и вовсе прекратил работу. Два президентских самолета не могли взлететь. Пограничники велели им возвращаться в Харьков – в хорошо подготовленную для президента ловушку, что с каждым часом смыкалась вокруг команды Януковича все плотнее.