Дымовое древо

– Господи боже!
– Не божись!
– Ой-ой-ой. Так и какие же наркотики?
– А какие попадутся, те и принимает.
– Сколько ж ему лет-то?
– Ещё и двенадцати нету.
– Вот ведь сопляк, а туда же… Ладно… ладно… от Билла-младшего что слыхать? Есть что-нибудь?
– Билл-младший сидел почти с месяц.
– Сидел? На чём сидел?
– Сидел. Ну сидел… Сидел, и всё.
Джеймс прервался, чтобы затянуться напоследок и отложить сигарету.
– В смысле, это в тюрьме, что ли?
– Один – на наркотиках, другой – в тюрьме!
– Это за что же?
– Не знаю. За то, за сё, за всё хорошее. Угодил в тюрьму через неделю после Нового года, а вышел только десятого февраля. Три недели его держали. Заставили признать себя виновным, дали два года условно, а то бы мурыжили и мурыжили ещё не знаю сколько. Эти-то там устали от всяких безобразий.
– Он в Аризоне?
– Да. Условный срок. Если он снова собьётся с пути, посадят его во Флоренс, к папе. Яблочко от яблони недалеко падает.
– Нехорошо.
– Ты об этом не печалься. Святой Дух бьётся за души мужчин из нашего рода уже многие поколения. Только как ты думаешь, удалось ему хоть малую вмятинку на них оставить?
– Да… знаешь что? Может, Святой Дух не такой уж и святой.
– Ты что же это такое говоришь-то?
– Ты ведь бывала-то где – в Оклахоме да в Аризоне. Вот и всё.
– Что это ты имеешь в виду?
– Не знаю. Просто надо бы тебе чуть больше по свету поездить, прежде чем о Святом Духе рассуждать.
– Джеймс, ты в храм ходишь?
– Нет.
– Ну хоть молишься?
– А кому?
Мать зарыдала.
– Давай-ка, женщина, я расскажу тебе о Святом Духе. Чокнутый он, дух твой.
– Джеймс… – простонала она.
На самом-то деле он не чувствовал ничего, ни горя, ни удовлетворения, но сказал ей:
– Ладно, мам, прости. Я прошу прощения.
– Хочешь помолиться? Хочешь помолиться прямо сейчас вместе со мной, сынок?
– Валяй.
– Господи, Спаситель наш, Отец небесный… – забормотала она, и Джеймс убрал трубку от уха, думая: доведись Святому Духу как-нибудь спуститься в Южный Вьетнам, так уж ему, по всей вероятности, мигом отстрелили бы яйца.
Вдали у барной стойки он увидел нескольких человек – они пили виски из бокалов со льдом. Какой-то офицер в камуфляже сидел, уставившись на свои пальцы, а те терзали коктейльную салфетку.
В этот миг ему вдруг подумалось про сержанта Хармона. Боже мой! Да ему же хотелось воды!
– Сынок, – окликнула мать, – ты ещё там?
Сухие, растрескавшиеся губы – запёкшиеся, жаждущие. Эти сигналы языком…
– Спасибо за молитву, мам, – сказал он и повесил трубку.
Взял свою банку – и допил её, осушил, высосал до последней капли. Пиво было лучшим из того, что он когда-либо пробовал. Худшим – и лучшим.
Снилось Джеймсу, что он никак не найдёт свою машину. Стоянка сменилась деревней с узенькими кривыми улочками. Он не хотел просить о помощи, потому что нёс с собой эмку, а эти люди могли его арестовать. А время истекало… Вот и всё, что он вспомнил, когда проснулся, лёжа на матрасе в вымокшей гражданской одежде, хотя во сне был миллион ответвлений, целые проспекты переплетённых друг с другом событий и невысказанных затруднений. Каждую ночь он видел во сне кучу всего. Сон его утомлял, словно тяжёлый труд.
Джеймс встал, чтобы включить кондиционер, но никакого кондиционера в комнате не было. Под ногами глухо громыхал музыкальный ящик на нижнем этаже. С гвоздей над открытым окном свешивалась москитная сетка. Он думал, что на дворе день, но на улице виднелись только жёлтые лампочки какой-то вывески. Разыскал свои сине-чёрные мокасины и спустился по боковой лестнице за пивом. Это был тупик, незаасфальтированный, и чтобы не вляпаться в грязь, приходилось смотреть себе под ноги. Вот и бар «Джолли-Блу». Там он подсел к каким-то ребятам: те тоже были из Двадцать пятой дивизии, тоже из разведотряда, но плохие парни – «дальнюки». Они отсыпали ему немного спидов, и сон тотчас же как рукой сняло. С ними не было никаких женщин. Глаза у них сверкали, как у диких зверей. Эти ребята закидывались кислотой и прочими веществами, которые перекручивали им нервы и выворачивали мозги наизнанку.
 
– Давай с нами. Мы просто гуляем по джунглям. Мы – хозяева ночи. Принимаем спиды. Трахаемся. Убиваем. Разрушаем.
Джеймс хотел добиться нужного результата, но у него никак не выходило. Он осознавал, что всего-то и нужно, что пойти к этим ребятам, пойти в «дальнюки», перевестись. И тогда его глаза тоже преобразятся, как у них. Он спросил:
– Вы знаете Чёрного Человека?
– Да, – ответили они, – мы знаем Чёрного Человека, он ходит вместе с нами.
– Он может показать мне, как перевестись, – сказал Джеймс.
– Ну так давай, давай, разве ты не перепробовал всё остальное?
– Да, точняк, – согласился он, – пора бы и мне поплотнее сблизиться с чудовищами.
– Есть время сходить?
– Я на втором сроке службы.
– Отпуск домой тебе не давали?
– Да я и не просил.
– Что, не хочется разве дом повидать?
– Мой дом тут, на войне.
– Добро. Вот поедешь домой, так и будешь в итоге собирать пасьянс «Солитёр» до посинения. Колода за колодой. Сидишь у окна – и собираешь, пока глаза на лоб не полезут.
– Девяносто девять процентов того дерьма, что ежедневно возникает у меня в башке, противоречит закону, – сказал один. – Но только не здесь. Здесь то дерьмо, что творится у меня в башке, и есть закон, а кроме него, никакого другого закона здесь и нету.
– У них там какие-то военные теории, чувак. Теории. Мы такого себе позволить не можем. Такому здесь не место. У нас есть миссия. Никакой войны. Только мис-си-я.
– Ходить и убивать, верно?
– Гляди-ка, дошло. До этого засранца дошло!
– Пять баллов, ёпта!
– Продолжай в том же духе!
– Знаешь, что такое «дважды ветеран»? Это когда ебёшь бабу и сперва кончаешь в неё, а потом – кончаешь её.
– Тут каждый первый – дважды ветеран.
– Да?
– Так выпьем же за каждого дохлого засранца!
Они ушли, а он остался допивать пиво и смотреть на танцовщицу с синяками на ногах. У его головы тупо стукались в стену два комара. Если не брать их в расчёт, Джеймс был наедине с самим собой. Гремела музыка – что-то в стиле кантри, что-то психоделическое, что-то из репертуара «Роллинг Стоунз». На стойке и за стойкой – медленный, тоскливый танец гелевого светильника, искристый водопад на рекламе пива «Хэммс», калейдоскопический циферблат часов, на котором мелькают минуты, небольшие религиозные святилища, озарённые свечами.
– Никак не пойму, то ли это всё слишком реально – то ли недостаточно реально, – сказал Джеймс неизвестно кому… а может, неизвестно кто сказал Джеймсу…
Затем вошёл полковник – тот самый штатский, негласный главнокомандующий роты «Дельта», практически приёмный отец всего разведотряда «Эхо».
Он заполнил собою дверной проём – под расстёгнутой рубашкой судорожно вздымалась грудь. Руки держали в охапке двух некрупных шлюх – те широко улыбались, демонстрируя качественные зубные протезы. Судя по виду, дела его были далеки от завершения.
– Помоги-ка мне, солдатик.
– Усадите его вот сюда.
Сообща ему помогли усесться на потёртое сиденье единственного дивана – кроме него, в зале были только столики. Он щёлкнули пальцами, требуя выпивки. Насколько позволяло разглядеть приглушённое освещение, его лицо сначала побагровело, а затем – сильно побледнело. Одна из девочек втиснулась рядом с ним, ещё шире расстегнула ему рубашку и стала утирать столь же бледную вспотевшую грудь, поросшую серебристым волосом.
– Ух, меня чуть инфаркт не хватил!
– Сбегать за помощью?
– Сиди-сиди. Ситуация, конечно, требует врачебного вмешательства, но в основном-то я просто перегрелся и отравился этой треклятой рисовой водкой. Просишь у них «Бушмиллс», а тебе вручают «колу» пополам с рисовой водкой. А этот шмурдяк для питья никак не годится. Им разве что бородавки сводить.