Дымовое древо
– Вот теперь вы снова впадаете в религиозность.
– Ей-богу, я из неё и не выпадал. Я о том, что она у нас внутри, вся эта война. Это и есть религия, разве нет?
– О какой войне вы говорите? О Холодной войне?
– Это, Шкип, не Холодная война. Это Третья мировая. – Полковник прервался, чтобы затоптать подошвой уголёк от сигары. Эдди и Питчфорк уже не участвовали в разговоре, только смотрели куда-то в темноту – то ли захмелели, то ли утомились от воодушевления полковника, Шкип не мог догадаться, в чём дело, – а дядя между тем предсказуемо вынырнул из облака, в которое погрузился ранее. Но Шкип был частью той же семьи; надо было показать, что он и сам не промах. В плане чего? Да в плане того, что он выдержит штурм этого социального Эвереста: ужина и попойки с полковником Фрэнсисом Ксавьером Сэндсом. Готовясь к восхождению, он отошёл к боковому столику.
– Куда это ты?
– Да просто собираюсь плеснуть себе бренди. Если уж на дворе Третья мировая война, так к чему отказывать себе в хорошей выпивке?
– Мы сейчас на всемирной войне, вот уже почти двадцать лет. Вряд ли Корея продемонстрировала нам это в достаточной степени, или же наш взгляд всё равно оказался не способен разглядеть её признаки. Но со времён Венгерского восстания [16] мы готовы бороться с таким положением дел. Это невидимая Третья мировая. Опосредованный Армагеддон. Это противоборство между добром и злом, и его истинное поле – сердце каждого человека. Сейчас я немного переступлю за черту. Хочу сказать тебе, Шкип: иногда я задаюсь вопросом, а не проклятая ли это битва при Аламо [17]. Это пропащий мир. Куда ни обернёшься, ещё кто-нибудь переходит на сторону красных.
– Но ведь это не просто противоборство между добром и злом, – заметил Шкип. – Это борьба между чокнутыми и нормальными. Нам всего-то надо продержаться до того, пока коммунизм не рухнет под грузом собственной экономической несуразности. Под грузом собственного безумия.
– Может, коммуняки и не в своём уме, – ответил полковник, – но они отнюдь не безрассудны. Они верят в свой командный центр и в силу своего немыслимого самопожертвования. Боюсь, – сказал полковник и глотнул из бокала; из-за этой заминки показалось, что это и есть конец фразы – что он просто боится… Но он прочистил горло и продолжил: – боюсь, это и делает коммунистов неудержимыми.
От разговоров такого рода Сэндс смутился. Они не вызывали у него доверия. Здесь, в джунглях, он обрёл радость и узрел истину, здесь, где жертвы смыли кровью ложную веру, командный центр прогнил, а коммунизм умер. Они вымели всех хуков отсюда, с Лусона, и рано или поздно выметут вообще всех до последнего коммуниста на планете.
– А помните ракеты на Кубе? Кеннеди смог дать им отпор. Соединённые Штаты Америки дали отпор Советам и заставили их отступить.
– В заливе Свиней он поджал хвост и бросил кучу славных парней подыхать в грязи – нет-нет-нет, пойми меня правильно, Шкип. Я сторонник Кеннеди, я патриот. Я верю в идеалы свободы и всеобщей справедливости. Я недостаточно рафинирован, чтобы этого стыдиться. Но это не значит, будто я смотрю на свою страну через розовые очки. Я служу в разведке. Я ищу правду.
Из темноты подал голос Питчфорк:
– Я в Бирме познакомился со многими неплохими ребятами из Китая. Мы костьми друг за друга ложились. Некоторые из этих же самых ребят сейчас – правоверные коммунисты. И я жду не дождусь, чтобы увидеть, как их пристрелят.
– Андерс, ты трезв?
– Слегка.
– Боже мой, – сказал Шкип, – как же жаль, что он умер! Как это случилось? Куда нам теперь идти? И когда же настанет тот день, когда нам не придётся больше повторять это снова и снова?
– Не знаю, в курсе ли ты, Шкип, но тут на нашей высоте есть один боец, который считает, что это сделали мы. Наши. Наша контора. В частности, под наше внимание попали добрые друзья Кубы, те парни, что курировали операцию в заливе Свиней. Потом расследование, комиссия, Эрл Уоррен [18], Рассел [19] и все остальные – Даллес [20] и тот позаботился, чтобы отвести любое подозрение. Очень над этим потрудился. Заставил нас выглядеть кругом виноватыми.
Эдди резко распрямился. Его лицо находилось в тени, но вид у него был нездоровый.
– Не в силах выдумать ни одного хоть бы самого завалящегося палиндрома, – объявил он. – Так что, пожалуй, откланяюсь.
– С тобой всё в порядке?
– Чтобы вести автомобиль по дорогам, нужно хоть немного воздуха в лёгких.
– Дайте ему воздуха, – велел полковник.
– Я доведу тебя до машины, – сказал Шкип, но почувствовал ладонь полковника на своей руке.
– Не беспокойся, – ответил Эдди, и вскоре они услышали, как с другой стороны здания заводится его «мерседес».
Тишь. Ночь. Нет, не тишь – из джунглей доносился мерный звон, с которым мириады насекомых насмерть боролись за существование.
– Что ж, – сказал полковник, – я и не думал, будто из старины Эдди удастся что-нибудь вытащить. Без понятия, какие там у них планы. И почему он говорит, что плотно работал с Эдом Лансдейлом? Во времена Лансдейла-то он ещё под стол пешком ходил. В пятьдесят втором он, должно быть, был ещё совсем мелким пацанёнком.
– Да ладно, – ответил Шкип, думая о том, что майор Эдди, когда его сердце волновала страсть, имел обыкновение выражаться даже в некоторой степени поэтично, – назвать его слова ложью как-то язык не поворачивается.
– Чем ты здесь занимался?
– Катался по ночам с Агинальдо. Ну и знакомился с картотекой, согласно инструкции. Инструкцию, кстати, дали в ужасной манере. Резал и клеил.
– Замечательно. Очень хорошо, сэр. Какие-нибудь вопросы?
– Да: почему в документах никак не упоминается этот регион?
– Потому что собирали их не здесь. Очевидно же, что они составлялись в Сайгоне. И его окрестностях. И ещё кучка с Минданао – эти достались мне по наследству. Да, я служащий отдела Минданао, у которого нет своего отдела. Тебе что-нибудь нужно?
– Я раскладываю дубликаты обратно по коробкам, после того как обрежу их до нужного размера. Мне понадобятся ещё такие боксы.
Полковник обхватил сиденье стула коленями и подъехал поближе к Шкипу.
– Да просто распихай их по картонным коробкам, ладно? Скоро ведь переправлять их на новое место. – Кажется, полковника опять унесло от алкоголя; взгляд его помутился, и, вероятно, если бы можно было это разглядеть, нос у дяди покраснел – такая реакция на крепкие напитки была характерна для всех мужчин по отцовской линии их рода; однако речь его звучала бодро и уверенно. – Ещё вопросы?
– Кто такой этот немец? Если только он немец.
– Немец-то? Это человек Эдди.
– Человек Эдди? Мы с ним сегодня обедали, и Эдди как будто его совсем не знал.
– Ну, если он не человек Эдди, уж я тогда не знаю, чьим он может быть человеком. Не моим уж точно.
– Эдди говорил, ты с ним встречался.
– «Эдди Агинальдо», – сказал полковник, – в переводе с филиппинского значит «лживая скотина». Ещё какие-нибудь вопросы?
– Да: Андерс, что это за мелкие пятнышки грязи на стенах?
– Прошу прощения?
– Ну вот эти вот крохотные грязевые крапинки? Имеют они какое-то отношение к насекомым? Вы же вроде как энтомолог?
Питчфорк, пробуждаясь от дрёмы, задумчиво пригубил бренди.
– Я как-то больше по части комаров.
– О, это смертоносные вредители, – поддержал полковник.
– И скорее по части осушения болот, – продолжал Питчфорк.
– Андерс о тебе очень лестно отзывался. Практически хвастался, – сказал полковник.
– Так ведь парень-то хороший. У него любопытство правильного свойства, – подтвердил Питчфорк.
– С тобой связывался кто-нибудь из нашей группы в Маниле?