Сталин и Рузвельт. Великое партнерство
Обсуждение деталей оказалось тяжким трудом: к полуночи удалось согласовать после долгих споров только название организации. В своей книге «Памятное», опубликованной в 1989 году [716], для описания виллы Думбартон-Окс Громыко употребляет термин «уютный», довольно устаревшее слово. («Три делегации встречались в уютном доме в Думбартон-Оксе» [717].) Это слово применительно к огромному и элегантному дворцу выглядит действительно странно. По всей вероятности, таким образом нашла свое эмоциональное отражение атмосфера, в которой проходили беседы автора книги с Стеттиниусом, Кадоганом и Рузвельтом. Совершенно очевидно, что Громыко, работая над деталями плана, направленного на поддержание мира на планете и наказание агрессоров, впервые тогда ощутил, что является частью сплоченной команды, и ему было приятно сознавать, что, как он пишет в книге, «все участники должны прийти к согласию».
Но в Думбартон-Оксе все еще тикала мощная бомба замедленного действия, которую даже старались не трогать ни президент, ни Громыко. Речь идет о требовании Сталина, которое Громыко озвучил в первый день переговоров, 21 августа, и к которому он обещал больше никогда не возвращаться: Сталин хотел, чтобы все шестнадцать советских республик, каждая из которых получила права суверенного государства лишь годом ранее, стали членами Генеральной Ассамблеи. Стеттиниус немедленно поставил об этом в известность президента. Ответ Рузвельта был краток: «О боже!» Президент поручил Стеттиниусу сообщить Громыко в частном порядке, что никогда не согласится на это. Через тот же канал связи Рузвельт известил Сталина, что обсуждение этого вопроса на конференции поставит под удар весь ход переговоров. Президент решил не загонять Сталина в угол и заявил, что этот вопрос будет рассмотрен позднее после формирования организации: «Ассамблея имела бы к этому времени все полномочия для принятия решения» [718]. Сталин, который тоже не хотел срыва переговоров, да и всего проекта Рузвельта, согласился отложить решение этого вопроса: «Я надеюсь еще иметь случай объяснить Вам политическую важность этого вопроса, поставленного советской делегацией в Думбартон-Оксе» [719].
На предстоящей встрече со Сталиным Франклин Рузвельт хотел отговорить его от идеи шестнадцати голосов СССР в ООН, однако Стеттиниус настолько опасался, что известие об этом советском требовании обрушит дальнейшие переговоры по обсуждению состава всемирной организации и конкретных аспектов ее деятельности, что сознательно опустил это требование при публикации стенограммы конференции, распространяемой среди делегатов. Такая информация появилась только во втором выпуске стенограммы, который Стеттиниус предпочел никому не раздавать, а запер в своем сейфе.
Вскоре после завтрака Сталин отправил президенту США телеграмму, наполненную размышлениями:
«Я также надеюсь, что эти важные переговоры могут закончиться успешно. Это может иметь серьезное значение для дальнейшего укрепления сотрудничества наших стран и для всего дела будущего мира и безопасности… Первоначальное американское предложение о том, чтобы была установлена особая процедура голосования в случае спора, в котором непосредственно замешан один или несколько членов Совета, имеющих статус постоянного члена, мне представляется правильным… Среди этих держав нет места для взаимных подозрений… Я надеюсь, что Вы поймете серьезность высказанных здесь соображений и что мы найдем согласованное решение и в данном вопросе» [720].
Готовя советских граждан к реалиям будущей мирной жизни, советские газеты широко освещали переговоры в Думбартон-Оксе, публикуя важные разделы проектов договоров, подчеркивая «почти исключительную» [721] необходимость согласия и единства великих держав, ответственных за поддержание мира. Советская пресса отражала и новое осознание Россией своей роли в мире. Упоминались такие темы, как послевоенное управление колониями и будущий статус Кильского канала. Советских граждан готовили к будущему, в котором их страна займет подобающее ей место за столом мирных переговоров.
В то же время Сталин и российская общественность были серьезно обеспокоены тем, что Рузвельт может проиграть ноябрьские выборы. Русские продолжали солидаризоваться с американским президентом и призывать к его переизбранию. Как говорил Сталин Гарриману, «президента следует переизбрать. Дьюи не чета ему, да и ни один здравомыслящий американец не захочет менять главу правительства в разгар войны. Даже сравнивать нельзя Дьюи и президента. Дьюи – грубый и невежественный человек, а президент – первоклассный политик международного масштаба. Уверен, что президент будет переизбран».
Только с целью увериться, что отдельные разногласия в их позициях не сорвут планов по созданию всемирной организации до их встречи (которая не могла состояться раньше дня инаугурации Рузвельта в январе), президент попросил Гарримана посоветовать Сталину, даже если тот продолжает настаивать на предложенной им процедуре голосования, чтобы он «не спешил говорить “нет“, а оставил этот вопрос открытым для дальнейшего обсуждения» [722].
Несмотря на разногласия по вопросу вето, Сталин был необычайно рад перспективе установления мира планируемой новой мировой организацией. В своей речи 6 ноября, посвященной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, он прямо говорил об этом:
«Какие имеются средства для того, чтобы предотвратить новую агрессию со стороны Германии, а если война все же возникнет, – задушить ее в самом начале?.. Кроме полного разоружения агрессивных наций, существует лишь одно средство: создать специальную организацию защиты мира и обеспечения безопасности из представителей миролюбивых наций, дать в распоряжение руководящего органа этой организации минимально необходимое количество вооруженных сил, потребное для предотвращения агрессии, и обязать эту организацию применить без промедления эти вооруженные силы… Это не должно быть повторением печальной памяти Лиги Наций, которая не имела ни прав, ни средств для предотвращения агрессии. Это будет новая, специальная, полномочная международная организация, имеющая в своем распоряжении все необходимое для того, чтобы защитить мир и предотвратить новую агрессию».
Далее он заявил о важности сотрудничества между державами:
«Можно ли рассчитывать на то, что действия этой международной организации будут достаточно эффективными? Они будут эффективными, если великие державы, вынесшие на своих плечах главную тяжесть войны против гитлеровской Германии, будут действовать и впредь в духе единодушия и согласия. Они не будут эффективными, если будет нарушено это необходимое условие» [723].
Поскольку приближались рождественские праздники, Рузвельт попросил Сталина встретиться с офицером из штаба Эйзенхауэра для координации усилий Красной армии на Восточном фронте и действий союзных армий на Западном фронте, обещая обеспечить «полную секретность». Армии Эйзенхауэра в то время вели бои с контратакующими дивизиями Гитлера, это было сражение в Арденнах, последняя контратака фашистской Германии, в то время как Красная армия форсировала Вислу и быстро продвигалась в направлении Берлина. Сталин отозвался без промедления: «Разумеется, я согласен с Вашим предложением, так же как согласен встретиться с офицером от ген. Эйзенхауэра и устроить с ним обмен информацией» [724].
* * *Рузвельт решил встретить Новый год с шампанским, полученным от Сталина. В верхнем кабинете Белого дома собралась небольшая компания из друзей и членов семьи, включая детей и внуков президента. С «большим воодушевлением» [725] открыли первую бутылку и разлили по бокалам игристый напиток, изготовленный, согласно прилагаемой записке, на родине Сталина, в Грузинской республике.