Сталин и Рузвельт. Великое партнерство

Вся неприязнь Сталина к Черчиллю теперь проявилась в полной мере: «Какие полномочия имеет в виду господин Черчилль, когда говорит о желании управлять миром… Он уверяет, что у Великобритании нет такого желания, нет его и у Соединенных Штатов, и остается только СССР… Это выглядит так, словно две великие державы уже приняли документ, который априорно исключает любые подобные обвинения, а вот есть третья, которая этот документ все еще не одобряет» [876].
Затем он, подражая Рузвельту в тщательном выборе формулировок, сказал, что через десять лет, возможно, никого из них уже не будет на свете, но сегодня есть обязательства по созданию для будущих поколений организации, которая сохранит мир минимум на пятьдесят лет. Главное – избежать в будущем ссор между тремя великими державами, поэтому необходимо выработать обязательства, которые не допустят конфликтов между тремя великими державами.
Сталин снова сказал, что он так и не понимает, в чем заключается проблема голосования. Позднее Стеттиниус напишет, что совершенно исключено, чтобы Сталина подробно не информировали по этому вопросу, что фактически он детально его изучил, но просто до сих пор не знал, какое ему принять решение. Сейчас Сталин упомянул о Лиге Наций 1939 года, когда по настоянию Англии и Франции, настроивших мировую общественность против Советского Союза, СССР был исключен из этой организации.
Рузвельт, который уже понял, что продолжение этой темы заведет в тупик, предложил закрыть ее обсуждение. Последнее слово было за ним: нет и не может быть никаких средств избежать споров на Ассамблее, полноценное и дружеское обсуждение в Совете Безопасности послужит демонстрацией доверия великих держав друг к другу.
Затем был объявлен короткий перерыв. Когда сессия возобновилась, президент предложил в предварительном порядке рассмотреть вопрос о Польше, как договорились об этом накануне. После этого началась самая ожесточенная дискуссия в повестке Ялтинской конференции – обсуждение будущего Польши.
Сталин разорвал дипломатические отношения с лондонским правительством Польши в изгнании из-за требования этого правительства провести расследование массовых убийств в Катыни. Теперь Советский Союз признал де-факто новое так называемое люблинское или варшавское правительство, которое, как и Польский комитет национального освобождения, взял на себя функцию управления страной. США и Британия продолжали признавать лондонское правительство в изгнании.
Вмешался Рузвельт, начавший обсуждение двух идей, с которыми Сталин не соглашался. Он сказал, что по восточной границе Польши есть предварительная договоренность – установить ее по «линии Керзона», что в целом поддерживается американским народом, о чем Рузвельт уже говорил в Тегеране. Теперь же он предложил, чтобы Сталин изменил линию границы и передал Польше Львов и нефтеносные районы к северо-западу от Львова. Он смягчил эту просьбу, отметив, что не намеревается делать конкретное заявление, но рассчитывает на дружественный жест маршала Сталина. Сталин не успел на это ответить, как Рузвельт изложил вторую идею, утверждая, что общественное мнение в Соединенных Штатах против признания законности люблинского правительства на том основании, что оно представляет малую часть польского народа, который хочет иметь правительство национального единства, и если он его получит, то на многие годы вперед народ будет признателен за это Советскому Союзу. Сталин сказал, что Польше следует установить дружественные отношения не только с Советским Союзом, но и с другими союзниками.
Рузвельт заявил, что в разрешении польского вопроса заинтересованы все; он не знает никого из членов какого-либо польского правительства, но встречался со Станиславом Миколайчиком (лидером Польской крестьянской партии, бывшим главой лондонского правительства в изгнании), который произвел на него впечатление искреннего и честного человека.
Следующим выступил Черчилль, который сказал, что «линия Керзона» – не силовое, а правовое решение вопроса. Излагая эту, по его мнению, примиряющую всех идею, он все же бросил вызов Сталину: Черчилль хотел видеть поляков хозяевами в собственном доме, чтобы они устраивали свою жизнь, как того желают, подчеркнув, что это является искренним желанием британского правительства. Нельзя забывать, сказал он, что Великобритания вступила в войну с нацистами для защиты Польши, не имея в этой стране никаких материальных интересов. Черчилль подчеркнул, что забота о будущем Польши – для Британии дело чести.
 
После этого предупреждения Сталину не посягать на свободу польского народа Сталин предложил объявить десятиминутный перерыв: ему надо было собраться с мыслями.
После окончания перерыва Сталин был явно разозлен. Он встал с кресла и, продолжая стоять, заговорил тихим и спокойным голосом, словно выстраивал аргументы:
– Как только что заявил господин Черчилль, вопрос о Польше для британского правительства является делом чести… А для русских это вопрос и чести, и безопасности. Это вопрос чести, потому что у России в прошлом было много грехов перед Польшей, и она хотела бы их загладить. Это вопрос стратегической безопасности… потому что на протяжении всей истории Польша служила коридором для нападения на Россию… За последние тридцать лет Германия дважды воспользовалась этим коридором… Польша была слабой. Россия хочет видеть Польшу сильным, независимым и демократическим государством. Это не только вопрос чести для России, это вопрос жизни и смерти.
Продолжая стоять, Сталин коснулся также проблемы границы:
– Вам надо напомнить, что не русские, а Керзон и Клемансо установили эту линию… Линия была установлена против воли русских. Ленин был против передачи полякам Белостокского района, но Керзон отдал его Польше. Мы уже отступили от позиции Ленина… Должны ли мы быть менее русскими, чем Керзон и Клемансо? Тогда мы не сможем вернуться в Москву и показаться на глаза людям… Я лучше предпочту продолжить войну, хотя она нам и стоит крови, чтобы воссоздать и расширить Польшу за счет Германии [877].
Сталин продолжил говорить. Он сказал, что осенью был хороший шанс объединить разные стороны и что на встрече между Миколайчиком, Станиславом Грабским и люблинским польским правительством были достигнуты соглашения по отдельным моментам.
Рузвельт и Черчилль хранили молчание.
Действительно, многие члены польского правительства в изгнании из числа тех, кто входил в правительство страны до 1939 года, были настроены прогермански и открыто говорили о том, что следующая война будет против России. Гарриман, которого стало все больше раздражать русское упрямство, еще в конце марта 1944 года объяснил Рузвельту суть проблемы: «Они боятся, что немцы могут снова прийти, и не хотят, чтобы в Польше было правительство, которое может последовать политике Бека и снова заключить союз с Германией» [878]. Ни у кого не было иллюзий в отношении прогерманского характера этой группы эмигрантов, польского правительства в изгнании, которое признали и Британия, и Соединенные Штаты. Энтони Иден тоже считал это правительство неблагонадежным: «В частных беседах они говорят, что Россия будет до такой степени ослаблена, а Германия сокрушена, что Польша станет самым сильным государством в этой части мира» [879]. Поскольку распри среди поляков продолжались, было почти неизбежно, что Красная армия, освободив Польшу, приведет к власти поляков, которые могут захотеть поторговаться.
В телеграмме Рузвельту в феврале 1944 года Сталин впервые упомянул о Польше. Тогда он тщательно отредактировал текст, подчеркнув (в пометке от руки), что основную роль в правительстве Польши в изгнании «играют враждебные Советскому Союзу профашистские империалистические элементы» [880], и приведя в качестве примера высказывания исторического недруга России генерала Казимира Соснковского, главнокомандующего польской армией на Западе. Сталин предложил тогда, чтобы американцы польского происхождения выполнили функцию политического противовеса в новом польском правительстве, и попросил выдать паспорта двум живущим в Америке полякам: отцу Станислаусу Орлеманскому, католическому священнику, и Оскару Ланге, профессору экономики Чикагского университета, – чтобы они могли приехать в Москву. Оба этих поляка считали польское правительство в изгнании недостаточно демократичным. Сталин встретился с обоими, поскольку надеялся, что, если эти патриотически настроенные американские поляки войдут в правительство, Ланге может возглавить министерство иностранных дел. И Сталин, и Молотов полагали, что польское правительство, в состав которого войдут американцы, станет, несомненно, дружественным Советскому Союзу. Сталин говорил Ланге, что хочет, чтобы тот стал польским гражданином: «Сотрудничество и взаимопонимание между Советским Союзом, Соединенными Штатами и Великобританией вовсе не является проявлением беспринципности и конъюнктурности, а скорее твердой и постоянной политической линией» [881].