Аристократ. Том 3. Война грязных искусств

Вдохнул жаркий дымный воздух и открыл глаза.
Затем приподнялся и снова ощутил, как саднят по телу раны, как они сочатся тёплой кровью, как поры выделяют пот, а дыхание вырывается из глотки тяжело и рвано.
Пережив две крупных битвы, моё человеческое тело устало. Но война была лишь привычкой, приятным времяпровождением, никто не заставлял меня драться и махать мечом в самом эпицентре битвы, как никто не заставлял сестру влюбляться в первых встречных мужчин и отдаваться им, бесконечно наслаждаясь чувствами.
Но что бы мы ни делали, в первую очередь для нас оставалась цель, поставленная Хозяином, и с каждым днём мы приближали её.
Звуки битвы за Ронстад всё не стихали, город полнился ароматами человеческих страданий, треском огня, далёкими воплями и изредка звоном оружия и пушечными выстрелами.
Я огляделся.
Покалеченный харпагом патриций Орриван был уже на краю площади. Привалив на себя, его пыталась увести отсюда беременная жена. Она силилась не издавать ни звука, но всё равно порой всхлипывала и постанывала от напряжения.
Орриваны бежали в сторону соседней улицы, туда, где высился мост через канал. Возможно, намеревались уйти на лодке.
Я неторопливо отправился за ними.
Женщина будто почуяла преследование: приостановилась и оглянулась. Увидев, что я приближаюсь, она закусила губу и зашептала: «Милосердная Дева, убереги нас от сатаны… убереги нас. Не отдавай дьяволу наше дитя, о милосердная Дева…».
Она ускорила шаг, но не удержала мужа, и они вместе повалились на брусчатку.
– Вставай, Зейн, прошу тебя! – забормотала женщина в панике. – За нами дьявол… за нами пришёл сам сатана…
Орриван еле повернул голову, его губы задрожали.
– Алис, беги… беги, Бога ради… оставь меня и беги. Ему нужен я, а не ты. Но если ты будешь мешать ему, то его поганая рука не дрогнет, убивая наше дитя. Я вижу это по его глазам… Он сама тьма, Алис. Сама тьма!
На ходу я вытянул из-за спины второй меч, сделал виртуозный мах и ускорил шаг.
– Господи, Зейн… господи, нет! – запричитала женщина.
Не вставая с пола, она положила ладонь на грудь мужа, а другой прикрыла собственный живот.
Бежать леди Орриван не собиралась.
Собравшись с силами, она отправила в меня несколько молний парализующего эрга, следом – порцию холодного воздуха, смешанного с острыми ледяными иглами.
Так себе оборона.
Отмахнувшись от атаки щитовым эргом, я приблизился к Орривану и его жене. Остановился, опустив меч, и обратился к мужчине:
– Ты всегда женой прикрываешься, патриций?
– Уходи, – опять зашептал жене Орриван. – Уходи, Алис… богом прошу… этот дьявол не пощадит тебя…
Я усмехнулся.
– Всё смешал ты в своей речи, патриций. И Бога, и дьявола…
– Не убивай её!! – выкрикнул Орриван. – Я отдам всё, что ты хочешь, но не убивай её!
Я перевёл взгляд на женщину.
Она вздрогнула и обхватила живот обеими руками.
– Проваливай! – сказал я, потом снова посмотрел на Орривана и добавил: – А ты пока вспомни, где Печать. У тебя минута.
Женщина наконец отползла от мужа, перевалилась на бок и привстала на локте. Неуклюже подогнула под себя колени и поднялась. Но вместо того, чтобы бежать, леди Орриван снова посмотрела на меня, в её воспалённых глазах вспыхнула угроза.
– Наступит день, когда ты отдашь всё, чтобы исправить то, что наделал! – громко произнесла она. – Наступит тот день! Пройдут века, падут народы и города, но этот день наступит всё равно!..
– Заткнись и вали отсюда, – перебил я её и оттолкнул несильным гравитационным эргом. – Ещё слово скажешь – и сдохнешь.
Женщина тут же смолкла.
Она всхлипнула, ещё раз оглядела Орривана с отчаянием и виной, а потом со всех ног побежала прочь, в сторону соседней улицы и канала.
Потеряв к леди Орриван всякий интерес, я снова обратился к её мужу:
– Ну что? Вспомнил, где Печать?
Тот перевёл дыхание.
– Печать осталась в моём доме. Я не взял её с собой, опасаясь, что меня перехватят… что и вышло. Но, клянусь, Печати у меня нет… её нет…
– Значит, клянёшься, что у тебя её нет? – прищурился я. – А если найду?
 
Он облизал губы.
– Я… я всё равно не жилец… не жилец… Зачем мне врать?.. Ты отпустил мою жену, и я бы отдал тебе Печать, отдал бы… конечно… но её у меня нет…
Я наступил ему на грудь и приставил остриё меча к его горлу. Орриван сглотнул, ощущая, что я начинаю усиливать нажим.
– Так где же Печать с буйволом, патриций? У тебя полминуты.
Мужчина всхлипнул и зажмурился.
– Не бойся, – тихо произнёс я, – просто посмотри мне в глаза, и я узнаю сам.
– Не-е-ет! – выкрикнул Орриван. – Я ни за что не открою глаза, тёмная тварь!
Одним движением я убрал меч за спину, обратно в ножны, и, наклонившись, ухватил Орривана за горло.
– Тогда можем и без глаз.
Я принялся душить патриция, подняв его над брусчаткой и держа за шею, а сам одновременно читал его мысли. Потом ещё несколько секунд смотрел, как Орриван теряет сознание, как конвульсивно дёргает руками, как истончается его жизнь… а потом отпустил.
Захрипев, мужчина грузно повалился мне под ноги.
– Расскажи потомкам, как великодушен был к тебе тот, кого ты называешь тёмной тварью! – бросил я ему.
Жизнь Орривану я сохранил не ради великодушия, конечно, а на случай того, если мне ещё раз понадобятся его воспоминания.
Теперь же я развернулся и поспешил вслед за его женой. Беременная и перепуганная, она не успела бы уйти далеко.
Так и вышло.
Я нагнал её у моста. Но там она стояла не одна.
Над ней навис харпаг, тот самый, с белой отметиной на лбу. Он так и не сумел скинуть с себя цепь, зато умудрился догнать леди Орриван.
Картина предстала преотличная: вывалив свой длинный язык, харпаг елозил им по животу женщины, а та, трясясь от слепого ужаса, самолично надевала чудовищу на когтистый палец Печать Ронстада. Да, ту самую Печать с буйволом.
– Ах ты ублюдок. – Я остановился и метнул в тварь мощный гравитационный эрг.
И харпага, и женщину отшибло на несколько метров.
Харпаг ударился о перила моста, завалился на бок, но тут же вскочил. В его звериных глазах отразился ужас, но от Печати он отказываться не пожелал.
Тварь тут же растворилась в клубах чёрного тумана.
Странно, но гнева я не испытал – так, небольшой укол злости. Харпаг, конечно, умыкнул Печать у меня из-под носа, но забрать у него реликвию будет довольно просто. Ринги вызовут его ещё раз, для расправы над Фориатом, а там и я подоспею.
Я подошёл к лежащей навзничь женщине, пристально оглядел её округлый живот.
– Ну что? Довольна теперь? Решила отдать Печать безмозглой твари из мрака? Именно это ты расскажешь своему сыну, когда он спросит, почему род Орриванов настолько бесславен?
Женщина приподняла голову и улыбнулась.
– Зато я взяла с харпага клятву, что его сородичи сейчас же уйдут из города и не станут добивать выживших, что в ближайший месяц они не придут, а если потом и придут, то не дольше, чем на час. Мы затаимся… мы будем готовы к их приходу… Это будет Час нашего безмолвия, Час тишины и смирения. Зато Ронстад останется жить.
Я бросил на женщину презрительный взгляд.
– Жить в постоянном страхе и ожидании Часа тишины? Так себе жизнь, леди Орриван.
Её улыбка превратилась в оскал.
– Всё лучше, чем твоя поганая жизнь, пёс Рингов. Вечное рабство, адская боль и никакой надежды… никакой надежды!
Она то ли зарыдала, то ли захохотала – зашлась всхлипами, задёргалась в конвульсиях и, пока я уходил прочь, всё продолжала кричать мне вслед:
– Никакой надежды! Лишь вечное рабство! Ра-а-а-а-абство!.. Лишь вечное-вечное рабство! Печати тебе не видать!..
Её истеричный голос вдруг начал ломаться, искажаться и стремительно меняться в моём сознании.
Меня выдернуло из воспоминаний двухсотлетней дваности, и я снова услышал:
– Печати тебе не видать, урод! Не видать!
Это был голос Питера Соло.