Каста Неприкасаемых (СИ)

  
Дмитрий Емельянов
 
Каста Неприкасаемых
   
Пролог
 
Тысяча лет назад
То, чего не смогли сделать легионы демонов, смогла совершить подлость и предательство человека, которому император Вала доверял как самому себе.
Взгляд бывшего властителя империи скользнул по эшафоту. Здесь вместе с ним над кострами с разгорающимся огнем стояли еще четверо его самых верных и преданных друзей. Самых преданных слуг императора, что вместе с ним прошли путь от самых низов до высот золотого дворца, парящего в облаках.
«Гор! – Подумал Вала, глядя на усмехающегося красноглазого демона. – Как невероятны сюрпризы судьбы! Когда-то он был самым опасным из моих врагов, а сейчас стоит в ряду тех, кто готов взойти вслед за мной на костер».
Его взгляд двинулся дальше и остановился на стоящей на коленях девушке.
«Мара! Они раздробили ей кости, но не сломили ее дух. Никто и никогда не мог добиться этого, ни сейчас, ни во времена ее юности, когда она была всего лишь шлюхой в трактире нижнего города».
Взгляд императора перешел на застывшего с закрытыми глазами человека в хламиде жреца.
«Заал! – Вздохнул Вала. – Как всегда молится. Он молился, когда хотел уничтожить меня, молился, когда встал в ряды моих сторонников, молится и сейчас, всходя из-за меня на костер».
Последний из стоящих на эшафоте поднял глаза и встретил взгляд своего императора.
«Торин! – Горько усмехнулся Вала. – Единственный из всех грандов, кто остался мне верен. А ведь я до последнего сомневался в его преданности. Жаль, что я не смогу его отблагодарить».
Языки пламени вцепились в босые ноги, а клубы дыма разорвали легкие. В этот миг император увидел того, кто его предал. Их глаза встретились, и в сознании Вала прозвучало невысказанное злорадство изменника.
– Глупец! Какой же ты глупец! Во мне всегда жила ненависть к тебе! Она просто ждала своего часа, и вот он настал! – Бесконечная самовлюбленность и эгоизм звучали в каждом слове, и в каждом из них чувствовалось затаенное желание, чтобы именно эти слова были последними, что император услышит в своей жизни. Вот только не стоило недооценивать волю того, кто смог подчинить себе почти весь мир.
Подавив адскую боль горящего тела и разорвав своей волей пелену клубящегося дыма, Вала прокричал так, что его услышал не только изменник, но каждый из стоящих на площади. Услышали все, и все поняли на кого обрушено это проклятие.
– Клео, ты очень скоро умрешь! Ты и весь твой род до седьмого колена! Вы все умрете, но наш с тобой разговор на этом не закончится. Для нас с тобой смерть – это только начало! – Вала все же смог оставить последнее слово за собой. – Мы вернемся! Может быть скоро, а может быть через тысячу лет. Я и мои преданные друзья, чтобы отомстить, а ты – для того, чтобы понести заслуженную кару!
Яростный язык пламени рванулся к небу, поглотив императора, и на глазах у выстроенных легионов врага то, что осталось от повелителя мира взлетело к небесам всполохом черного дыма. И в этот миг слишком многим показалось, будто сами Хранители забрали к себе дух Вала, чтобы однажды вернуть… Вернуть, чтобы спасти, или наоборот, уничтожить весь мир!
***
Сейчас
Я иду вслед за стариком Перлом, таща на себе весь наш нехитрый скарб. Пара джутовых мешков, две метлы и деревянную лопату. Чуть поодаль, за нами катится потрепанная арба. В пронзительной тишине звонко цокают по мостовой копыта худющей клячи. Сейчас именно те часы, когда ночная непроглядная тьма уже отступила, и столица империи – великий город Джавалгварах – залит черной предутренней прозрачностью. Это наше время – время чистильщиков городских улиц, время самых презираемых членов общества.
Оглядываюсь назад и ловлю равнодушно-презрительный взгляд возчика, он смотрит на меня примерно также, как и на тот мусор, что мы собираем. За все свои восемнадцать лет я так и не смог к этому привыкнуть. Отворачиваюсь и догнав старика, в сердцах хватаю его за рукав.
 
– Почему они нас так презирают?
– Мы – каста неприкасаемых и ничего тут не поделаешь, – тяжело вздохнув, старик остановился, глядя на неподвижно лежащее в канаве тело, – таким Великие Хранители устроили наш мир. Кто-то правит, кто-то воюет, другие выращивают хлеб или торгуют, а мы убираем с городских улиц мусор и мертвые тела бездомных бродяг. В этом наш удел и предназначение.
Я еще слишком юн, чтобы спорить со стариком Перлом, но что-то в его словах кажется мне неправильным. Почему никто не спросил меня о моем предназначении, хочу ли я изо дня в день собирать мусор и умерших с голода на ночных улицах. Нет, я не ропщу, работа как работа, наверное, есть и похуже, но все-таки почему с рождения я должен носить клеймо самого презираемого человека в городе. Почему любой побрезгует сесть со мной на одну скамью, никто не подаст руки, не пустит на порог своего дома, а ведь я не сделал ничего плохого?
– Юни, не спи, – старик ткнул меня в бок, показывая в канаву, – хватай вон того под мышки, а я возьму за ноги.
Нагибаюсь над мертвым и в свете луны вижу залитую кровью рубаху и черную дыру на груди.
– Этот старик, кажется, не своей смертью помер? – С интересом рассматриваю рану, оставленную узким кинжалом, и слышу ворчливый ответ.
– Не наше дело, с этим пусть городская стража разбирается.
Перл поднял ноги покойника и повернулся спиной готовый тащить.
В десяти шагах от нас стоит городская арба, труп надо погрузить туда, а уж потом возчик отвезет его на кладбище, где в безымянной могиле упокоят всех неизвестных убитых и умерших за сегодняшнюю ночь.
Нагибаюсь и хватаю тело под мышки, Перл хоть и старый, но рука у него тяжелая и злить его не стоит. Уже отрываю труп от земли, и в этот момент его мутные, бесцветные глаза распахиваются и впиваются в меня.
– Ты, – звучит еле слышный хрип, – ты кто?
Вздрагиваю от неожиданности и еле слышно шепчу.
– Я, Юни.
В глазах умирающего появились признаки ожившего сознания.
– Неприкасаемый?!
Подтверждающе киваю головой.
– Да.
Слышу злой шепот, больше похожий на бред, словно он разговаривает с самим собой.
– Неприкасаемый! Почему ему?! Вручить судьбу мира идиоту, ты ничего глупее придумать не мог! Что?! Я умираю?! Нет времени выбирать! На трупе все равно найдут, а на нем никто не будет искать…
Злобное бормотание бродяги почти затихло, но вдруг он резко повысил голос.
– Дай мне свою руку!
Я так опешил, что роняю его на землю и слова не могу вымолвить, а оживший покойник протягивает свою жилистую клешню и хватает меня за рукав.
– Не бойся, неприкасаемый, это не страшно.
Что «это», и что «не страшно» не понимаю, но стою словно завороженный и смотрю как на синюшной руке бедолаги вдруг начинают вырастать черные непонятные буквы. Они словно бы вылезли из-под кожи в одно мгновение, по велению этих теряющих силу глаз, иссиня-черные, великолепные и притягивающие своей глянцевой непроницаемой глубиной.
Его голос звучит набатом в моей голове.
– Я отдаю тебе то, что никогда мне не принадлежало, отдаю в твои руки великие возможности и страшную опасность. Отдаю тебе то, что сделает твою жизнь невыносимой и прекрасной одновременно. Я отдаю тебе огромную власть и тяжелейшее бремя!
От волнения раненый задохся, но из последних сил все-таки выдавил из себя.
– Я предупредил тебя, теперь отвечай. Принимаешь ли ты на себя Сияние Тьмы?
Я твердо уверен, что расслышал каждое слово, но все равно ничего не понимаю, что надо сделать и что принять, а самое главное зачем?
В глазах умирающего блеснули искры гнева.
– Скажи, принимаю, недоумок.
В его взгляде есть что-то гипнотическое, потому что не понимая зачем, я делаю как он велел и шепчу вслед за ним.
– Принимаю.
Черная вязь знаков на руке бродяги вдруг зашевелилась и блеснула чешуйками как гибкое тело змеи. Готов отдать голову на отсечение, я точно услышал шипение, когда черная лента поползла с запястья умирающего на мою руку. Меня словно сковало холодом, и ледяная игла ударила прямо в сердце! Такой боли я еще никогда не испытывал, а уж я то понимаю в боли как никто. Если бы я мог, то заорал бы так, что разбудил весь город, но из распахнутого рта не вырвалось ни звука, а из вытаращенных глаз не вытекло ни слезинки. Это была немая, разрывающая сознание боль, а следом за ней в голове разорвалась ослепительная вспышка, словно весь мир раскололся у меня на глазах, раскололся на миллионы маленьких кусочков и слепился вновь, но уже другим. Другим, заполненным серой взвесью, тяжелым почти осязаемым туманом, окутывающим стены домов, хрустящим под ногами, забивающим мой разинутый от ужаса рот. Этот мир словно остановился и утонул в сером вязком болоте.