Москит. Конфронтация

Там я скоренько собрался, вышел на улицу и присел на лавочку, сделал глубокий вдох свежего осеннего воздуха. Погрузился в лёгкий транс, попытался уравновесить внутреннюю энергетику — точнее, зачатки оной, — и очень скоро ощутил прилив сил, а головокружение отступило без следа. Не сказать, будто заново родившимся себя ощутил, но некий душевный подъём определённо почувствовал. Правда, местами сыпью покрылся, но это пустяки.
После столовой я поспешил к воротам, где меня и подхватила дежурная машина. На аэродроме инструктор первым делом вручил лётный комбинезон и шлем, потом поспрашивал вчерашний материал, где-то поправил, где-то разъяснил детали, после велел лезть в мотопланер. И — полетели.
Не могу сказать, будто мне совсем уж не понравилось. Некое очарование в процессе, несомненно, имелось. Вот только в полной мере прочувствовать его мешало то простое обстоятельство, что занимался я сейчас отнюдь не для собственного удовольствия, а по делу. Наслаждаться же полётом на эдакой табуретке с мыслью о том, что в самом скором времени придётся проделать всё то же самое во вражеском тылу, едва ли способен даже человек с самыми крепкими нервами. Ну а когда вдруг смолкло стрекотание движка, меня по первой и вовсе едва удар не хватил.
«Падаем!» — мелькнуло в голове, но нет, не упали. Даже особо резкого падения высоты не стали, началось планирование.
Органы управление в планере дублировалось в обеих кабинах, и мне пришлось выполнять поступающие по переговорной трубке команды. Было страшно напортачить и сорваться в пике, нисколько не утешало даже наличие парашюта, но все огрехи вовремя исправлялись инструктором, обошлось без последствий. Хорошо хоть он мне посадку доверять не стал, вот тогда бы я непременно и планер, и нас вместе с ним угробил.
Так неделя и пролетела. С утра восстанавливал физическую форму и отточенность рефлексов с Рашидом Рашидовичем, потом пил кофе в компании Василя и шёл на иглотерапию. Манипуляции Лизаветы Наумовны приятных ощущений не доставляли, а вот беседовал с ней, напротив, с превеликим удовольствием. Вроде и трепались о всяких пустяках, но невесть с чего легче становилось. Без этого общения точно бы сорвался, не сумел бы нервозность обуздать, неопределённость-то о-го-го как давила! Куда там могильной плите! Засыпал и просыпался с одной только мыслью: «меня забросят в тыл нихонцам».
Меня забросят в тыл нихонцам. Меня забросят в тыл. Меня забросят!
А если что-то не так пойдёт? Если снова в плен захватят?
Ну уж нет! Тогда — последний патрон себе. Так-то я бессмертен, с кем-кем, а со мной ничего дурного ни в жисть не случится, но патрон стоит приберечь. А лучше — гранату. Чтобы наверняка.
Такие вот дурные мысли в голове вертелись, а как поговорим во время сеанса на отстранённые темы, все страхи будто рукой снимает. Что же касается разрыва с Лией, об этом — нет, и словом не обмолвился. Ни к чему это. Не нужно.
От Лизаветы Наумовны я неизменно шёл на приём к Федоре Васильевне, и та пыталась привести мой организм в некое равновесное состояние, идеальное для восприятия сверхсилы. Об эффективности этих процедур сказать затрудняюсь, но чувствовал себя с каждым днём всё лучше и лучше, даже шаровые молнии научился дистанционно развеивать. Гасить не получалось, а вот разметать на ворох энергетических помех — это запросто. В остальном же подвижек не было, я так и оставался недо-оператором.
Остаток первой половины дня я традиционно тратил на всевозможные процедуры, а после обеда и до самого позднего вечера летал на планере, взяв за правило всякий раз перед облачением в лётный комбинезон посещать кабинку уличного туалета. С каждым новым днём инструктор давал мне всё больше свободы действий, а в субботу даже позволил самостоятельно подняться в воздух.
— Пора посадку начинать отрабатывать, — заявил он по окончании того занятия и вручил брошюру с процедурой обслуживания и ремонта установленного на мотопланер двигателя. — Раздел неисправностей зазубри наизусть. Завтра спрошу.
 
— Завтра тоже занимаемся? Воскресенье же! Выходной!
— И что с того? — нахмурился инструктор. — У вас же горит!
Пришлось выкраивать время ещё и на ознакомление с устройством движка. С Василем мы почти что и не общались, разве что кофе пили и в комнате отдыха о всякой ерунде изредка трепались. И то больше перед отбоем просто радио слушали да газеты в поисках сводок с фронта пролистывали.
По словам поступавших к нам с востока раненых, ситуация там складывалась совсем уж безрадостная: патронов и в особенности артиллерийских снарядов катастрофически не хватало, авиацию повыбили, и всё могло рухнуть решительно в любой момент. Газетные статьи и радиосводки на этот счёт оптимизмом тоже не лучились, но и уныния отнюдь не вызывали. Пусть в Джунго продвижение на юг частей Особого восточного корпуса окончательно застопорилось, зато удалось отбросить врага от Белого Камня.
Последнее нашло своё отражение в серии фоторепортажей, и на одном из газетных снимков я углядел размахивавшего республиканским флагом Демида Битка, исхудавшего и чумазого, но счастливого до невозможности. Ну ещё бы ему таким не быть — город-то с землёй сровняли, камня на камне не осталось.
— О, глянь! — сунул я газету товарищу. — Из моего взвода паршивец.
— Почему паршивец? — удивился Василь.
— Активист «Правого легиона».
— А! Тогда да, тогда — паршивец.
— Но добровольцем пошёл.
— Это ему в плюс.
— У меня ещё из скаутов была пара добровольцев. А Февральский союз молодёжи, слышал, целую бригаду сформировал.
— Скаутов много в добровольцы пошло, — заметил Василь, поднялся с диванчика и встал ровно, расставив руки в стороны. — Меня на следующей неделе выписать обещают. Отправят в Новинск восстанавливаться.
— Здорово же!
— Ага! По Машке соскучился — сил никаких нет.
Я вздохнул и ничего говорить не стал. О разрыве с Лией старался не думать и это вроде бы даже получалось, обычно просто не до того было. Но как вспомню ненароком, так будто в сердце острый нож.
Впрочем, на досужие раздумья времени почти не оставалось, занят был постоянно. Ещё и ассистент доцента Звонаря как-то отыскал и зазвал в выделенную ему на пару с Нюрой каморку, вручил там для ознакомления методичку на тему ускоренной адаптации к особенностям излучения вторичных источников. Разработана та была для подготовки наших операторов к поездке в Айлу, но заодно к ней прилагалась стопка листов со свежими расчётами для энергетической аномалии в Джунго.
Разумеется, панацеей эта методика не была и лишь ускоряла и упрощала процесс адаптации, зато мне удалось почерпнуть из неё несколько принципиальных моментов, до которых не сумел додуматься самостоятельно. И всё бы ничего, но проведение обратных вычислений, пусть даже с ними и помогла Нюра, отняло кучу времени, и далеко не сразу удалось приступить к отработке этой техники на практике.
Зато после результаты не заставили себя ждать. Если прежде всякий раз после посещения парной с повышенным энергетическим фоном, грязелечения и прочих процедур, направленных на принудительное насыщение организма сверхсилой, дурнота отпускала лишь после получасовых медитаций, то с помощью адаптивных упражнений я перешёл от пассивного поглощения энергии к попыткам её осознанного втягивания с одновременной подгонкой под себя по принципу, схожему с работы алхимической печи. Я будто трансформатор внутри запускал, только изменял не напряжение тока, с этим как раз был полный порядок, а его частоту. И мало того, что процедуры заметно легче переносить стал и общее самочувствие улучшилось, так ещё и аллергические высыпания сошли и больше уже не беспокоили.
В понедельник меня ни с того ни с сего взялся отвезти на аэродром Георгий Иванович. В машине мы и словом не перемолвились, только когда уже выбрались из салона, Городец многозначительно произнёс:
— Помнишь, что ты мне обещал?