Кофе готов, милорд (СИ)

– А я и не бурчала вовсе, – стыдливо приврала я, делая глоток из чайной чашки и снова обращаясь к дневнику. Последовательная запись самых важных событий пяти первородных земель. О том, что Аморская земля первородна, мы узнали из апокрифа.
Итак, историю пишут победители. В нашем случае, историю рода писали их главы, а настоящая хронология событий тщательно стиралась из любых упоминаний и из умов людей. Тут подстава, там подкуп, здесь обман и манипуляция – в итоге картинка складывалась в причудливую мозаику, щедро подправляемую главой рода. Странно, что Листвигу позволили описать настоящие события. Наверняка исключительно за тем, чтобы потомки были в курсе реального прошлого, для этого же и наложено заклинание-замок, открывающееся только через фамильные перстни.
История рода Гретты меня не радовала.
– Пятьдесят семь человек! Пятьдесят, мать твою, семь! Он либо конченый урод, либо полный психопат, которого следовало придушить еще во младенчестве, – содержательно выругался Ясень, перемежая конструктивные замечания с заковыристым матом.
Что ж, я рада хотя бы частичной правде. В книге рода Амори́ было написано, что мой далекий предшественник, много раз -юродный прадедушка, довел до суицида двадцать человек. Спасибо, что совсем эту историю не стерли. На деле ублюдок ради забавы перебил почти шесть десятков. Их же руками!
– Семь повешаний, двенадцать утоплений, пять актов самосожжения, тринадцать отравлений, шесть прыжков с дозорных башен, три замерзания насмерть, восемь кинжалов в сердце, два раздробления черепа камнем и даже смерть от голода. Интересно, он наблюдал их последний миг своими глазами или узнавал об их смертях от дворни?
Меня слегка мутило. Автор не постеснялся кратко, но весьма содержательно описать в каких позах и с какими повреждениями находили трупы доведенных до самоубийства слуг.
– Сколько бы веков не прошло, а человеческие смерти всегда одинаково страшны. Бессмысленные же смерти еще и омерзительны.
– Знаешь, не могу сказать, что осуждаю короля за недоверие к нашему роду, возникшее после… такого.
– Шестьсот двадцать лет назад, – задумчиво протянул помощник. – Теперь понятно, что заговор напрямую относится к этой истории, а, точнее, к вашему дару владения эмоциями. Удивительно, что за шестьсот двадцать лет никто из твоих предков не решился в полной мере овладеть этим даром.
– Кто бы не собирал сведения о нашей «магической активности», он явно остался разочарован, потому что больше никто таких кровавых фокусов не выкидывал.
– Или наоборот доволен, – Ясень нервно начал мерить комнату шагами. – Если предположить, что наших заговорщиков интересует твой дар влияния на эмоции, то вырисовываются две версии. Или кто-то захотел им овладеть, как желаемой целью, или…
– Кто-то захотел его уничтожить, как объект страха или препятствия, – закончила я.
Действительно, ведь интерес, ради которого стоит пойти на убийство, не может быть доброжелательным.
– Если предположить, что некто решил овладеть этим даром не естественным способом, то есть не будучи магом огня или не будучи магом вообще, то как это можно осуществить?
– Захватить меня в плен и заставить влиять на других, выполняя приказы «хозяина», – пожала плечами я.
– Но они приходили убивать, а не похищать.
– Значит, – во рту стало кисло, – кто-то хочет уничтожить меня, как носительницу редкого дара. Кому-то этот дар поперек горла.
Эх. Вроде бы, уже и обсуждали это, но сейчас, смотря на потрепанный дневник и страшные цифры в нем, во мне разгорается здоровая злость на психопата, из-за которого, возможно, моя жизнь и жизни моих близких сейчас под угрозой. Сидит какой-нибудь злодеюка в своем замке, плетет интриги и не знает, что мне глубоко до фени эти тайны Мадридского двора, да и дар этот не шибко интересует. Пока от него больше проблем, чем пользы.
– Рит, а тебе не кажется странным, что эта грань твоего дара проснулась так поздно? Ты говорила, что первый раз почувствовала это тепло, когда успокаивала Миру в день кофейного приема. И спустя несколько дней на поместье напали.
 
– Мысль логичная, но заговору минимум полтора года. Не думаю, что за несколько дней кто-то смог узнать о моем новом умении, организовать преступную группу, выяснить слабые места нашей охраны и отозвать мужчин из дома. А еще сюда совершенно не вписываются нападения на другие поместья.
– Отвлечение внимания? И все это можно организовать буквально за пару дней, если у тебя достаточно денег и власти, что бы ты там не думала.
– А сколько именно ресурсов потребуется, чтобы безнаказанно напасть на первородную землю и её наследницу? – напряженно спросила я.
Очень, очень важный вопрос. «Сила дара этого психопата была признана настолько большой, что сам король забеспокоился за целостность своей короны…».
– С чего бы Его Величеству убирать род, который шесть столетий был преданным псом?
– Я первая, кто прибегнул к магии эмоций за эти столетия?
– Не первая. Как я и говорил, находились в прошлом девчонки из ваших, кто немного им пользовался в семейных целях. Не меньше, чем ты сейчас. Ты же не считаешь себя какой-то уникальной барышней?
Голова начинала неприятно гудеть. За дверью, ведущей на стойку регистрации посетителей, послышалась какая-то возня и приглушенные голоса.
– Черт, кажется, мы тут засиделись! – я лихорадочно подскочила, путаясь в отвратительно громоздком платье. Саму себя переиграла.
Голоса приблизились к двери. Я захлопнула дневник и заметалась по зале, пытаясь найти то, чем подпереть дверь. Вот блин, сами себя в ловушку загнали! Выхода отсюда два: через архивариуса с расплавленной витриной за спиной и ворованным дневником, в котором мы успели прочитать не больше нескольких страниц, или в окно, куда я смогу пролезть, только сбросив тканево-нарядный балласт.
– Если я починю витрину и сделаю все, как было, ты перестанешь метаться, как перепуганная курица? – раздраженно спросил слуга, беря с полки новую книгу в кожаном переплете.
Чего? Я, конечно, мечусь, но для дела. Что это еще за тон?
– Или твоего скудного умишка хватает исключительно на истерику и трусость?
Они по прицельно по моей самооценке решили проехаться, что ли? Разом забыв о голосах за дверью, я подошла и заботливо положила ладонь на лоб юноши, как делает он мне, когда сомневается в моем умственном здоровье.
Но вместо того, чтобы прийти в себя и перестать мне грубить, он только зло сбросил мою руку и положил новую книгу на место позаимствованного дневника. Под его прикосновениями витрина начала стремительно покрываться прозрачным льдом, имитируя верхнюю часть стеклянного шкафчика.
– Ясень, с тобой всё нормально? Ты чего решил на меня всех собак спустить?
– Всё просто прекрасно. Превосходно. Волшебно, – с каждым словом градус его злости стремительно рос и последнее слово он буквально выплюнул. – Для тебя у меня всегда все замечательно.
– Да почему ты злишься?! – я испустила истошный вопль, не заботясь о конспирации.
– Да потому что ты… – стремительно развернувшись ко мне начал орать он, внезапно заткнувшись и остановившись взглядом на моих губах.
Рывок и теплые мальчишеские губы прижались к моим, яростно сминая малейшее сопротивление. Резко притянув меня к себе и не давая вырваться, он в упор смотрел на меня так яростно, что я на миг захлебнулась его злостью и пошатнулась под шквалом кристально чистого гнева пополам с отчаянным желанием дозваться до моего остолбеневшего сознания.
Что он творит?!
В этом злом, обжигающем поцелуе мне почудился крик, некий зов, который я никак не могла разгадать, потому что все мысли из меня старательно вышибали вместе с воздухом, от нехватки которого начала кружиться голова. Кажется, настолько кружиться, что я внезапно увидела, как сквозь новую личину проглядывают настоящие черты юноши.
– Ой, я прошу прощения, господа! – воскликнул архивариус, внезапно открывая дверь. Маячивший за ним посетитель заинтересованно глянул на нас, стоящих в плотную друг к другу и застывших при появлении свидетелей.