Мой сводный чёрт (СИ)

— Спасибо, — пролепетала смущённо.
Парень положил сумку на ковёр и замер на миг, будто сказать что-то хотел. Но передумал. Покинул комнату, плотно закрыв за собой дверь. Только тогда выдохнула, осознав, что задержала дыхание. Не видела Рому два дня с того вечера, как он мне принёс еду в комнату. Казалось, что парень избегал меня. После того поцелуя и ссоры с матерью.
Прикусила губу и принялась собирать вещи. Почти бездумно бросала вещи в сумку. В груди разливалась едкая и колючая обида на Рому. От того, что он приручил, привязал к себе самым крепкими канатами, а теперь отдалился. Оказалось, что недели достаточно, чтобы раствориться в человеке и не смыслить своего существования без него.
Эти два дня я сотни раз подходила к его двери, замирала, но так и не осмелилась постучать. Я была слишком трусливой, чтобы сделать первый шаг. Одёргивала руку и в комнату возвращалась, на пол у стены, что граничила с его комнатой, опускалась. И мигом становилось теплее. Будто сквозь стены он согревал своим теплом. Своей заботой, которую никто и никогда не дарил мне в таком объёме.
Вполне вероятно, что Олег Леонидович запретил Роме ко мне приближаться. В очередной раз напомнил, как мне, что мы с ним родные по крови. Но разве сердцу это докажешь? Объяснишь, что оно циркулирует ту же кровь, что течёт в венах того, кого оно безумно полюбило?
Собрала вещи и спустилась на кухню, чтобы выпить чай. На кухне суетилась Тамара Викторовна.
— Доброе утро, красавица, — женщина встретила меня ласковой улыбкой. — Щёчки разрумянились, хорошо сегодня себя чувствуешь?
— Доброе утро. Да. Уже гораздо лучше.
— Металась опять во сне, — женщина горестно покачала головой. — Может, свежий воздух и парное молоко хорошо повлияют. И так худышка маленькая, а сейчас одни глазки на лице остались. Измучилась, бедная.
Тамара Викторовна говорила с такой заботой, словно я была её внучкой. В груди снова резануло болью. Если бы у меня была бабушка, возможно, она бы забрала меня к себе жить. Не позволила бы этому чудовищу ко мне прикасаться.
— Садись за стол, моя хорошая. Чай с бергамотом, как всегда? — я кивнула, не сумев сдержать улыбки. — Какао точно не хочешь?
— Точно. Спасибо.
— А печенье будешь? Я новое испекла, — Тамара Викторовна поставила чайник греться, а на стол передо мной опустила большое блюдо с творожным печеньем. — Любимое печенье Ромы. Саша ему всегда пекла.
— Мама Ромы? — уточнила, протянув руку и взяв одну печенюшку.
— Да, — на лице домработницы увидела тоску. — Сейчас он его есть перестал совсем. Тоскует по матери. Да и я не смогу сделать его таким вкусным, как у мамы.
Чайник закипел, поэтому женщина к плите отвернулась и стала заваривать для меня чай. Мне было неловко, поскольку я привыкла ухаживать за собой сама.
— А Олег Леонидович сильно любил маму Ромы? — запинаясь и робея от того, что лезу не в своё дело, поинтересовалась я.
— Как мальчишка любит тебя.
Я сначала не поняла, что она имеет в виду, а потом подавилась чаем и закашлялась, когда он носом вышел.
— Ох, язык без костей, — Тамара Викторовна осторожно постучала меня по спине. — Олег Сашу любил… нет… он её боготворил. Весь мир к её ногам был готов положить. Всё делал исключительно ради семьи.
— А почему тогда так быстро с матерью моей сошёлся? — вытирая салфеткой лицо, спросила шёпотом.
— Он не осознал ещё, — в серых глазах женщины увидела глухую тоску. — Когда теряешь близкого человека, не понимаешь этого просто. Ходишь, ешь, дышишь. Будто забываешь о том, что произошла трагедия. Ты живой, время идёт, минуты, а он остался там, в том моменте. И тебе кажется, что вот-вот дверь откроется, он зайдёт. Просто уехал в долгую командировку. Просто связи нет. Осознание потери приходит в редкие моменты. Для Олега… Для Олега твоя мать стала спасением. Напоминанием молодости. Далёкой молодости, где он встретил Сашеньку.
— Я ведь правильно поняла, что моя мать и Олег Леонидович были знакомы и раньше?
Женщина ответить не успела, поскольку в коридоре послышались чьи-то шаги. Она рукой махнула, давая понять, что мы продолжим разговор позже.
 
На кухню вошла мать. Прошла к холодильнику, будто меня не заметила, достала йогурт и села за стол. Я залпом допила чай и поднялась.
— Спасибо, Тамара Викторовна, — благодарила я не только за чай, но и за разговор, который хоть чуточку приоткрыл мне завесу прошлого.
— Всегда, пожалуйста, Полиночка.
Я пошла на выход, когда мамин голос раздался мне вслед:
— Полина, постой. Нам нужно поговорить.
Даже не замедлилась. Разговаривать с ней не было никакого желания. Все те слова, что я ей сказала, будто с глубины души болью всплыли. Будто до этого их камнями придавливало, а руками Ромы эти булыжники прочь были убраны. Разговаривать и даже смотреть на мать не было никакого желания.
Я покинула кухню, даже не оглядываясь. Только услышала спокойный голос домработницы:
— Дайте девочке прийти в себя.
— Только у обслуги советов не спрашивала, — раздражённо и агрессивно ответила мать.
В очередной раз поразилась тому, насколько слепа я была. Как я могла не замечать всего этого в матери? Куда я смотрела? Неужели мои очки были настолько розовыми и с толстенными стёклами? Сейчас же они разбились, осколками больно раня. Что-то подсказывало мне, что поездка в деревню будет очень «весёлой».
Через пять часов машина Олега Леонидовича мчала нас по шоссе. В салоне стояла напряжённая тишина и давила на нервы, заставляя меня нервно сжимать и разжимать кулаки. Я чувствовала на себе взгляды матери, но даже не смотрела в её сторону. Успокаивало лишь то, что в присутствии отца Ромы она не решалась заговорить со мной. Видимо, очень боялась, что её жених натуру её увидит и жениться передумает.
Вздрогнула всем телом и перевела потерянный взгляд на макушку Ромы, когда его пальцы легли на мой сжатый кулак и сжали, даря успокоение. Он не смотрел на меня. Просто аккуратно поглаживал кожу. Но и этого хватило для того, чтобы пружина в груди медленно разжалась, а тревога сменилась спокойствием и предвкушением выходных в деревне.
Недосып и покачивание машины сыграли свою роль. Не заметила даже, как провалилась в сон, уронив голову на плечо парня.
Проснулась только тогда, когда машина остановилась, а лба коснулись влажные губы.
— Приехали, птичка, — шепнул Рома.
Я выпрямилась и сонно заморгала, глядя на двор с бегающими курочками в окно машины. Увидела на груди парня мокрое пятно, там, где лежала моя голова. Смутилась дико и выскочила из машины, тут же поёжившись от прохладного сентябрьского вечернего воздуха.
Вдохнула его поглубже и зажмурилась, чувствуя, насколько он свежий. Наслаждаясь приятным запахом сена.
— Приехали всё же, — раздался хриплый и немного скрипучий голос.
Распахнула глаза. Увидела невысокую женщину спешащую к нам по каменной дорожке. Она будто с картинок детских книг сошла — худая, низкая, с носом картошкой и в белым платочком на голове. Только вот её лицо совсем не выглядело добродушным. Бабушка Ромы была явно зла.
— Мама, — Олег Леонидович склонился и поцеловал сморщенную щёку.
— Ты зачем её притащил в мой дом? — чёрные брови сошлись на переносице.
— Мы всё по телефону выяснили, — мягко ответил мужчина.
— Всё же забралась к тебе в постель шалашовка, — она сказала это очень тихо. Настолько тихо, что, кажется, Олег Леонидович этого не услышал. Поскольку никак не отреагировал.
— Привет, ба, — Рома вышел из машины и подошёл к женщине, склоняясь почти в два раза и обнимая её.
— Внучек мой. Как вырос за месяц. Красавец мой. Девочки небось косами машут, внимание привлекают.
У меня после этих слов в груди всё больно сжалось. Машут. Ещё как.
— А это что за красавица у нас? — мудрые и чёрные, как у Ромы, глаза на меня скользнули. — Девушка твоя, Ромочка?
— Нет, мама. Моя дочь.
— Дочь твоя? — женщина каркающе рассмеялась. — Как тебя зовут, девочка?