Множество жизней Элоизы Старчайлд
Катя и Милан стояли на небольшом возвышении и глядели на открывающийся за Моравой вид на крыши и волнообразный ландшафт чужого мира. На противоположном берегу рыбачил австриец, сидя под ивой на низкой табуретке, в надвинутой на глаза соломенной шляпе.
– Река здесь такая узкая, – сказала Катя изменившимся от близости к границе голосом.
– Метров тридцать, не больше, – отозвался Милан. Его голос тоже звучал по-другому. Он смотрел на австрийского рыбака, завороженный его умиротворенным видом.
Тридцать метров. Камушек, брошенный с Востока, мог приземлиться на Западе. Где-то на своем пути он пересекал невидимую линию, и в одно мгновение словацкий камушек становился австрийским. Воробей, клевавший семечки на одном берегу реки, мог прилететь на другой берег за червячком. Никто не требовал у него предъявить документы. Никто не стрелял ему в спину. Тридцать метров. Человеку их преодолеть намного сложнее. Патрульная тропа тянулась вдоль реки, верно следуя изгибу береговой линии. Между тропой и рекой бельмом на глазу торчала сумбурная конструкция из столбов и колючей проволоки. Где-то проволока была натянута туго, где-то уже провисала, местами сетка имела горизонтальный узор, местами диагональный: тридцать или даже больше полотен проволоки были растянуты между Т-образными деревянными столбами под три метра высотой. За этим неприступным барьером тянулась узкая полоска нетронутой земли, заросшая густой травой и сорняками, а еще дальше возвышалось новое проволочное заграждение, репризой предыдущего. Забор выглядел сделанным наспех, как кров, который бродяга мастерит себе из картонных коробок. Складывалось впечатление, что забор устанавливали ленивые школьники, а не суровые чехословацкие пограничники. На некоторых столбах виднелась неочищенная древесная кора, да и сами столбы были разного размера и кренились, то в одну, то в другую сторону. Но странная неопрятность конструкции не делала забор менее устрашающим. Глядя на него, вывод напрашивался сам собой: никто не сможет преодолеть это препятствие и остаться цел. Как бы акцентируя на этом внимание, вывеска с двумя красными молниями сообщала: «ОСТОРОЖНО! ЗАБОР ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ». Караульный на наблюдательной вышке неподалеку лениво наблюдал за Катей и Миланом, словно надеясь, что те бросятся к забору и у него появится повод попрактиковаться в стрельбе по движущейся цели.
– Тут нужно быть чемпионом по прыжкам с шестом, – подал голос Милан.
– Допустим, ты перепрыгнешь через первое заграждение, но как ты справишься со вторым?
Они постояли, прикидывая варианты.
– Я еще никогда не был так близко к Западу, – сказал Милан. Он по-прежнему наблюдал за человеком с удочкой.
У рыбака на том берегу начало клевать. Австриец потянул удочку на себя и принялся накручивать катушку.
– Австрийская рыба, – прошептал Милан с каким-то благоговением. – Свободная рыба.
– Мертвая рыба, – глухо поправила Катя. – Или скоро такой станет. Более четырехсот человек погибли в попытке переплыть Мораву. Мне одна девушка в городе рассказала. Кого застрелили, кто сам утонул, а кого убило электричеством.
Они смотрели, как австриец снял рыбу с крючка и положил в ведро. Он ни разу не взглянул в их сторону.
– Интересно, много ли из этих покойников пересекали границу с Запада на Восток? – спросил Милан. Он пожал плечами. – Так ведь нам рассказывают. Для этого ведь нужна вся эта охрана, проволока; чтобы преградить путь западным шпионам.
– Возможно, они не такие глупые, как мы, и не рискуют своими жизнями. – Катя вспоминала своего отца, и кровь, лужей расплывающуюся вокруг него на прешово-попрадской дороге. – Возможно, наша жизнь не так дорого стоит.
– Может, ты и права.
Взявшись за руки, они зашагали по тропинке, ведущей обратно в город.
– Говорят: достаточно один раз увидеть границу, – в голосе Милана слышалось разочарование. – Теперь я понимаю почему. Один раз увидеть – и навсегда отказаться от мечты ее пересечь.
Колхозное общежитие находилось в километре от реки. Прямоугольная бетонная коробка вмещала четыре небольшие квартиры, которые распределили между управляющим фермой с семьей, пахарем, главным техником и заведующей мясомолочным производством – Катей Гашек. По сравнению с домом Немцовых, это было спартанское жилище. Стены в комнатах были еще в цементе.
– Можете покрасить, если захотите, – сказал Кате управляющий из колхоза, – но только за свой счет.
Они могли бы жить в Сухограде, в квартире со всеми удобствами, которая досталась Милану вместе с должностью производственного техника на бумажной фабрике, но Катю не устраивало расстояние.
– Мне нужно быть ближе к коровам, – сказала она, а потом бросила на Милана многозначительный взгляд. «Нам нужно быть ближе к границе», вот что она имела в виду.
– Я могу каждый день ходить на реку, – говорила она Милану. – Могу следить за пограничными патрулями, чтобы вычислить их распорядок.
– Мы могли бы прорыть туннель под забором, – предложил Милан. – Подальше от наблюдательной вышки. Главное ведь добраться до берега, а уж там мы как-нибудь доплывем.
Но его слова звучали неубедительно даже для него самого.
Зачем они это сделали? Зачем переехали? Этот вопрос Катя задавала себе почти каждый день, и она так часто перебирала в голове возможные причины, что с течением времени потеряла счет ответам, которые сама себе давала.
– Что привело вас сюда? – спрашивали ее коллеги по цеху.
– Перспектива карьерного роста, – отвечала она. – Что меня ждет в Попраде?
И коллеги в ответ на это понимающе кивали. Действительно, что могло ее ждать в Попраде?
– Горы, – предположил один из ее коллег.
– И что мне с ними делать? Здесь у вас есть город. Огни. Магазины. Бары.
Но ездить в Братиславу на автобусе было неудобно, да у них и не было лишних денег, чтобы тратить их на магазины и бары.
– А я знаю, зачем вы приехали, – подал голос мужчина с кислой физиономией и запахом сигарет изо рта, работавший на братиславской сыроварне. – Вы приехали, чтобы жить ближе к Западу.
– К Западу? – Катя постаралась изобразить удивление.
– Вы надеетесь, что однажды пограничник на час забудет следить за границей, и за этот час вы успеете оказаться на дороге до Вены. И скажи мне, что я не прав.
– Тебе не нравится моя идея? – спросил Милан.
– Какая идея?
– Прорыть туннель? Туннель под забором?
Она взяла его за руку.
– Мне не нравится твоя идея, – призналась она. – Но это ничего. – Она чмокнула его в кончик носа. – Я вообще не люблю туннели. Давай лучше походим по магазинам. У меня есть другое предложение.
В старой Братиславе, на узкой кирпичной улочке, чудом избежавшей разрушительного тарана коммунистических градостроителей, они нашли сувенирную лавку, торгующую венгерскими безделушками и русским антиквариатом.
– Ты только посмотри, – позвала Катя Милана. – Купишь мне такое? – Она ткнула пальцем в витрину, указывая на золотисто-красный бумажный абажур в виде почти идеального шара, украшенного китайскими иероглифами, который держал форму при помощи равномерно расположенных внутри проволочных обручей.
– Ты хочешь купить китайский абажур?
– Да.
В лавке продавщица отсоединила абажур от лампы и почти невесомо надавила на него, так, что бумажная оболочка сплющилась, а проволочные обручи сложились друг в друга. Абажур превратился в плоский диск из бумаги и проволоки высотой менее сантиметра. Продавщица положила его в пакет.
– Тебе он так сильно нравится? – уточнил Милан. – У нас нет лишних денег, чтобы тратить их на безделушки.
– Мне очень нравится, – ответила Катя. – И тебе тоже скоро понравится. – Она загадочно улыбнулась ему и прошептала на ухо: – Этот абажур – не блажь. Это наш билет на Запад.
В Загорска Весе нужно было доить коров и меблировать небольшую квартиру. Колхоз предоставил Кате и Милану в пользование кровать, и они сделали себе стол из погрузочного поддона, а с денег, заработанных за первый месяц, купили стулья. Милан работал в ночную смену с семи вечера до четырех утра, и когда он возвращался домой в пять, Катя уже отвозила кислое молоко на сыроварню. Зато в восемь он всегда мог найти ее в коровнике, где она ворошила граблями грязную солому.