Множество жизней Элоизы Старчайлд
– Уверен, Хрущев не пожалеет десяти миллионов пуль, если найдет им применение.
– Дубчек говорит, что цель социализма – не просто борьба с классовой эксплуатацией, – сказал Милан. – Это тема моей статьи. Цель социализма – сделать так, чтобы все жили лучше, чем при буржуазной демократии. А иначе, в чем тогда смысл?
– А как насчет женщин? Когда уже наша жизнь станет лучше?
Утром двадцать первого августа Катя поднялась раньше всех в доме и стала собираться на утреннюю дойку. Надевая резиновые сапоги на босу ногу, она слышала, как наверху Ярослав возится с рабочей спецовкой. Облака катились по склонам гор, как пар из прачечной. Через час или, может быть, два туман рассеется и уступит место новому погожему дню. Из коровника доносилось нетерпеливое мычание набрякших молоком коров, которые торчали у ворот и ждали, пока им откроют. Где носило Марата? Он уже должен был приехать на своем велосипеде. Катя, в одних сапогах, длинной отцовской майке, белых хлопчатобумажных трусах и с лентой в волосах, вышла во двор. За ней по пятам семенили Зорька и один из ее щенков.
Скрипя шинами, во двор на велосипеде въехал Марат. Глаза у него были красные от слез, он что-то нечленораздельно кричал.
– Что ты пытаешься сказать, Марат? – остановила его Катя. – Не спеши, сделай глубокий вдох. – Она положила руку на костлявое плечо мальчишки. – Попробуй еще раз.
– Они убили рысь! – выпалил Марат. – Эти сволочи убили ее. Я видел, как они ее убили!
– Кто убил? – спросила Катя.
– Я видел их, они ехали в грузовике. Один из них вышел с автоматом и застрелил рысь.
– Кто это был, Марат? Ты их узнал?
– Солдаты, – ответил Марат. Его плечи дрожали от переизбытка эмоций. – Русские солдаты.
– Русские?
В дверях кухни появился Ярослав. На его лице застыла тревога.
– Что это? – спросил он.
– Что?
Фермер поднял палец, призывая к тишине.
– Это, – повторил он.
В рассветном воздухе раздавался монотонный, но настойчивый звон колокола деревенской ратуши.
– Танки уже в Прешове, – сообщила Хана Аня. – Говорят, их целая тысяча.
Вся семья собралась на кухне, чтобы осмыслить новости.
– А я знал, что так будет, – ворчал Кристоф. – Я так и знал.
Кожа вокруг глаз Отилии покраснела.
– Это несправедливо, – проронила она, стоя босиком на холодном каменном полу, и поджала пальцы на ногах.
– Мы не сдадимся без боя, – заявила мать Отилии, словно размахивая невидимым знаменем. – Женщины Татр пойдут маршем на Прешов. Мы выстроимся шеренгой перед танками.
– До Прешова восемьдесят километров, – сказал Ярослав. – Как вы туда доберетесь? На автобусе?
– Женщины Татр пусть остаются в Татрах, – встрял Кристоф. – Ну, убьют вас, и кому от этого будет польза? А? Нет, ты мне ответь.
– Никто нас не убьет, – отвечала ему Хана Аня. – Они не станут стрелять в беззащитных женщин.
– Хана Аня, я люблю тебя так же, как мой сын любит твою дочь, но ты говоришь чушь, – сказал Кристоф и зашелся в долгом приступе кашля. – Во-первых, как же вы, такие беззащитные, собрались останавливать колонну танков? А во‐вторых, если они не намерены стрелять, то почему приехали сюда на танках, а не на «трабантах» [15]?
Это отрезвило всех, и на некоторое время кухня погрузилась в тишину.
– И все-таки я считаю, – нарушил молчание Милан, – что мужчины должны выехать в Прешов и выяснить, что там происходит. Если будет бой, то мужчины, а не женщины, должны сражаться с мужчинами.
– Очень благородно с твоей стороны, – сказал Ярослав. – Но не думаю, что Хану Аню устроят такие аргументы.
– И меня тоже, – подала голос Катя. – У меня есть идея получше. Ни к чему ехать до самого Прешова. Танки сейчас на пути в Прагу. Нужно собрать наших женщин и перегородить солдатам путь в Швабовце, где дорога слишком узкая для объезда. Там есть один участок, где кюветы по обе стороны от дороги резко уходят вниз на глубину три-четыре метра с каждой стороны. Если нас станут давить, мы просто спрыгнем в эти кюветы. Внизу нас никто не достанет. А до Швабовце можно добраться на обычной телеге. Отвезем молоко на завод, а на обратном пути подберем женщин и детей. Это будет мирная баррикада. Никакого оружия. Никакой агрессии. Мы просто попытаемся поговорить с ними и попросим их развернуться. Если нам удастся хотя бы задержать их на несколько часов, это уже может дать Дубчеку шанс что-то предпринять.
– Что, например? – спросил Кристоф.
– Я не знаю. Что-нибудь. Что угодно.
Ярослав фыркнул.
– Никто никуда не поедет, пока коровы не будут подоены, – сказал он.
– Это понятно.
Первые пару часов все было похоже на обычный пикник. Пекарь из Попрада принес большой поднос хлеба, а Ярослав – головку мягкого сыра. Люди прибывали группами по десять и более человек, и многие несли с собой припасы. Женщины из колхозов, одетые в рабочие комбинезоны, шли с вилами на плечах, напоминая героинь советских плакатов.
– Каков наш план? – спрашивали люди. Они сидели на узкой полоске желтой травы на обочине, радуясь тому, что нашли место для протеста не слишком далеко от дома.
– Скоро танки проедут по этой дороге в сторону Праги, – сказала Катя. – Мы выступим с мирной демонстрацией. В этом сила коммунизма. В нашем единстве. А потом мы очень вежливо попросим их повернуть назад.
Мужчины подозрительно уставились на Катю. Почему план действий им объясняла какая-то девчонка с копной кудряшек на голове?
– А ты девчонка волевая, вся в мать, – заметил свиновод из Попрада. – Всегда была такая, да и мать твоя тоже. Франциска тоже говорила о мятежах и революциях.
– Это не революция, – возмутилась Катя. – Это вежливая просьба.
– Кто же обращается к танку с вежливыми просьбами?
– А если они откажутся поворачивать? – спросил кто-то.
Вмешалась Хана Аня.
– Тогда мы встанем у них на пути! – воскликнула она, поднимая кулак к небу. – Они не смогут нас объехать, не свалившись в кювет. – Она указала на крутые откосы по обе стороны узкой дороги. – Танки не пройдут, если мы не сдвинемся с места. Мы не допустим.
– Не допустим, не допустим, – подхватила толпа.
День стоял жаркий, и находиться на солнце было тяжело. Зной нагонял на людей сонливость. Яростная энергия, заразившая их утром, растворилась в безоблачном небе.
Машины по этой дороге почти не ездили, а если ездили, то в основном местные. Водители опускали стекла, спрашивали, что происходит, и желали им удачи.
Около полудня со стороны Прешова показался кортеж примерно из двадцати автомобилей ЗИЛ – черных четырехдверных седанов. Машины мчались прямо на них, поднимая клубы пыли с неасфальтированной дороги. Протестующие неуверенно вышли на проезжую часть, но когда стало ясно, что машины не собираются останавливаться или хотя бы замедлять ход, отскочили к обочине, и кортеж благополучно пронесся мимо.
– НКВД, – многозначительно протянул Кристоф. – Русская тайная полиция. Их всегда легко узнать.
– С танками будет проще, – заявила Хана Аня.
– Будет все то же самое, только медленнее, – возразил Кристоф.
В два часа пополудни пришлось отправить на ферму несколько человек для вечерней дойки. Катя забралась в телегу вместе с Мартой и Маратом. Ярослав и Кристоф остались стоять на дороге вместе с Отилией и ее матерью.
– Надеюсь, ты не пропустишь самое интересное, – сказала Хана Аня, целуя Катю в обе щеки.
– Надеюсь, что нет. – Но нехорошее предчувствие холодило кровь в Катиных жилах. – Будьте осторожны.
– Разумеется.
«Коровы – такие неудобные создания, – не в первый раз подумалось Кате. – Никого и никогда не ждут».
В четыре часа, когда последнее животное нетерпеливо протиснулось в ворота доильного зала на ферме Немцовых, ведущие обратно на пастбище, Катя отвязала стоящую на привязи лошадь.