Заложник зла (ЛП)

Я и так был достаточно взвинчен, находясь здесь. Я бы преподал ему урок, который мои кулаки и его голова не скоро забыли бы.
Дикая Кошка. Образ маленькой воровки всплывает у меня перед глазами, заставляя мои кулаки сжимать руль моего байка, когда я нажимаю на газ и набираю максимальную скорость.
Меня не было там, когда она столкнулась лицом к лицу с Гэри, но я позвонил Пенни в дороги, и она рассказала мне, что произошло. Она рассказала мне, как Гэри направил свой гребаный пистолет на них обоих, как он пытался похитить Бена и угрожал ей и Эмме. Как Эмма защитила Бена, оттолкнув его за спину, прежде чем Гэри смог схватить его. Как она дала Бену время уйти, защищая его и подставляя подножку Гэри, хотя этот ублюдок мог сделать гораздо хуже, чем вырубить ее пистолетом. Образы того, что мне сказали, прокручиваются в моей голове, как это было тысячу раз за последние несколько часов с тех пор, как это произошло, и теперь знакомый, нежеланный узел сжимается в моем животе.
Гэри мог убить ее. Он мог бы застрелить ее и оставить лежать там, истекая кровью, на полу больничной палаты.
Она защитила Бена. Она спасла его и его мать, точно так же, как спасла Кэпа, двух людей, с которыми я чувствую себя так же близко, как и с ней, только на этот раз она поставила себя на гребаную линию огня, чтобы сделать это.
Огненная смесь собственнического гнева и раздражающего защитного импульса проносится сквозь меня. И то, и другое почти так же сильно, как ярость по отношению к Гэри, которая течет по моим венам бесят меня до чертиков.
Я несусь по дороге, представляя все то, что я сделаю с Гэри, когда он попадет ко мне в руки. Если бы он был сейчас передо мной, я бы привязал его за лодыжки к своему байку и гнал бы по пустынной улице, пока с него не слезет кожа, всадил бы ему в череп все пули из моего пистолета и закопал его в самую глубокую яму, какую только смог найти. Я хочу уничтожить его, разорвать на части за то, что он сделал с ней.
Но как бы я ни злился на него, я так же зол на нее. Желание наказать Дикую Кошку за ее действия так же сильно, как и моя потребность убить Гэри.
Возможно, другой мужчина сказал бы, что ее действия доказывают, что она больше, чем просто лгунья и воровка, что она достойна доверия. Другой мужчина, более мягкий, сказал бы, что то, что она спасла жизнь Бену, сняло с нее вину за преступления против клуба. Что это указывает на правдивость, когда речь заходит об Адамсоне, и то, что она рассказала мне о своем прошлом с Его Святым Миром. Что они заслужили для нее преимущество сомнения и уладили дела с этими жадными богами MК, которые требуют, чтобы я показал свою преданность, заставив ее страдать. Но я не мог позволить себе так легко поддаться влиянию, а этих богов не так-то легко насытить.
Это было вбито в меня, воспитано во мне на протяжении многих лет, что женщинам нельзя доверять. Самоотверженный поступок, или более одного, не означает, что женщина не способна на предательство. Эмма явно неравнодушна к Бену, но это не значит, что она все еще не лжет сквозь свои идеальные зубы об Адамсоне. Это не значит, что она не использует историю о Колонии как способ заслужить мое сочувствие.
В последний раз, когда я разговаривал с Рэтом, он сказал, что все еще пытается найти все, что может, о татуировках ее похитителя. Он не нашел ничего, кроме имени, под которым он скрывается, Джей, и он не выяснил, какая, черт возьми, у него связь с ней или Адамсоном. До сих пор нет никаких доказательств того, что она когда-либо принадлежала к этому культу, и каждая улика, которую мы нашли на Адамсона, по-прежнему неизменно связана с ней.
Я не могу позволить тому, что случилось с Гэри, смягчить мое отношение к ней.
Я всегда смотрел на Пенни и Джулс как на сестер, которых у меня никогда не было. Бен, наверное, самое близкое, что у меня когда-либо будет к сыну. Когда я вижу этого ребенка, я чувствую, что он почти такой же мой, как и их. И вот что меня бесит в том, что сделала Эмма. Из-за ее действий мне гораздо труднее смотреть на нее так, как я должен ее видеть — как на свою пленницу. Как на объект моих желаний, игрушку. Они — искушение, призывающее меня довериться ей, снова впустить ее. Я не могу позволить себе влюбиться в нее. Сделать это — значит позволить себе стать слабым. Даже собственническое чувство, которое я испытываю к ней, опасно по своей интенсивности. Такого рода всепоглощающая одержимость отвлекает мужчину, позволяя его объекту превратиться в вещь, которую ваши враги могут использовать против вас. Это подвергает человека опасности потерять самообладание, точно так же, как Драгон думает, что я уже сделал.
  
До сих пор. Когда я присоединился к Бандитам, я пообещал себе, что никогда никому не позволю причинить вред тому, что принадлежит мне. Мой клуб. Мои братья. Моя семья. Мои друзья. Нравится вам это или нет, но она моя, а это значит, что она поставила под угрозу мою собственность. Я могу наказать ее, я могу трахнуть ее голову, я могу использовать ее тело и повредить ее душу. Я могу делать с ней все, что мне заблагорассудится, но я не могу, я не буду, прощать ее или позволять себе заботиться о ней. Даже если она была на волосок от смерти, и даже если она защищала людей, которых я считаю семьей.
Я был зол на нее, когда уходил, и мне не стало легче от того, что к тому времени, как я добрался до своего байка, меня трясло. Я представил, как она принимает пулю, и меня физически, черт возьми, трясло.
Ни одна женщина никогда не оказывала на меня такого влияния. Никогда. Драгон никогда бы не позволил мне дослушать это до конца.
А потом я совершила ошибку, позвонив Бену.
Я позвонил Рути, чтобы проведать его, и ребенок разразился очаровательной болтовней о том, как она спасла ему жизнь. Он сказал, что она была его героем, а потом спросил, когда он сможет увидеть ее снова.
Если я был зол из-за своей реакции на нее, то восхищение ею Бена почти подтолкнуло меня к грани безумия. Его герой. Трахни меня. Она была слишком хороша. Слишком идеальна. Осознание этого угрожало разрушить любую надежду на сохранение темной власти, которую я должен был удерживать над ней. Это задушило зверя внутри меня, зверя, в котором я нуждался, чтобы выжить, стальным кулаком.
Если бы мне не пришлось ехать в Калифорнию в поисках этого маленького пиздюка, я бы привязал ее к одному из бильярдных столов посреди переполненного бара, выпорол ее маленькую задницу до синяков, а затем трахнул ее до бесчувствия на всеобщее обозрение.
Чтобы Драгон увидел. Тогда пусть он скажет, что я теряю свое гребаное преимущество.
Образ Эммы, склонившейся над бильярдным столом с поднятой в воздух голой задницей, исчезающие синяки от моего ремня, окрашивающие ее кожу, мгновенно заставляют мой член пульсировать.
Черт, я представляю, как ее гребаные лодыжки прикованы наручниками к ножкам стола, она широко раздвигается для меня, ее руки вытянуты через зеленую лужайку и привязаны к другому концу. Эти великолепные темные кудри обвиваются вокруг моего кулака, пока я врываюсь в ее горячую влажную киску в ритме ее беспомощных криков. Я бы шлепнул ее по и без того зудящей заднице и даже засунул бы ей в рот носок, не для того, чтобы заставить ее замолчать, а потому, что мне нравится, как звучат ее сердитые крики, когда у нее набит рот.
Яркость изображения заставляет мой член пульсировать до боли.
Мои губы растягиваются в улыбке, которая, вероятно, больше похожа на оскал. Как, черт возьми, я позволил ей так действовать мне на нервы? Я чувствую ее там, она горит в моих венах, как огонь. Наркотик, к которому я каким-то образом безнадежно пристрастился.
Воображаемый звук ее приглушенных криков захватывает мой разум, пока я чуть не врезаюсь в заднюю часть машины, которая только что остановилась передо мной, чтобы сменить полосу движения.
Сукин сын. Эта женщина на грани того, чтобы погубить меня. Это вызывает во мне гнев, и я переключаю изображение на то, что, как я знаю, действительно сокрушило бы ее. Я представляю, как держу ее голову в приподнятом положении, пока мои братья по очереди трахают ее рот. Или еще лучше, я представляю себе другую женщину, вызванную в отель, в котором я остановлюсь сегодня вечером, ее безымянную голову, запрокинутую назад, пока я, блядь, вонзаюсь в нее. Вонзаюсь в нее и звоню Эмме, позволяя ей услышать, как я трахаю другую киску.